Глава 20

Пришли они в семь, вдвоем: Илья в том же пиджаке, что на обеде с Морозовыми, и Леонид Сергеевич в темном костюме, который надевал, судя по складкам, два раза в год. Дядя Ильи в Лавке бывал вообще редко и каждый раз останавливался на пороге, будто ждал разрешения.

— Проходите, Леонид Сергеевич, — сказал я.

— Я ненадолго. Ему с вами удобнее, чем со мной, я понимаю. — Он снял шляпу и не знал, куда ее деть, пока Варя не забрала. — Я только сказать спасибо хотел. За эти годы. Он у вас человеком стал, а у меня был бы кладовщиком.

— Это он у вас человеком стал, — чуть улыбнулся я. — У меня он стал артефактором. Ваше дело было куда труднее.

Леонид Сергеевич поглядел на меня недоверчиво, потом решил, видимо, что спорить не станет, и пошел за Варей на второй этаж, к столу.

Подарки стояли на краю стола без обертки: Сема считал обертку баловством. От Аси и Вари вместе: рабочий фартук из толстой кожи, с карманами под инструмент, сшитый, судя по строчке, руками Вари.

— Карманы под твой инструмент, — сказала Варя. — Я мерила по тому, что ты на верстаке оставляешь.

— Кожа моя, заколдованная, — показала Ася. — Ее не прожжешь, я проверяла.

От Зои: коробочка с пятью накопителями-горошинами, каждый в своем гнезде.

— Это на институт, — объяснила Зоя. — На лабораторные. У вас там, я слышала, казенные дохнут на второй день.

От Семы был пирог, который занимал полстола и который никто не решался разрезать первым. От меня: ящик. Плоский, темного дерева, с латунными уголками.

Илья открыл. Внутри в бархатных гнездах сидели резцы Пироговых. Двадцать четыре штуки, от иглы до широкого полукруглого, каждый со своим клеймом на хвостовике.

Он не сказал ничего. Взял один, средний, посмотрел на кромку против лампы, положил обратно точно в гнездо. Взял другой. Уши у него покраснели.

— Петр Алексеевич, это же так дорого…

— Это твое. И не благодари, ты мне их еще отработаешь, вот увидишь. У меня к тебе разговор будет позже, — улыбнулся я.

Кряжин поднялся с бокалом, придерживаясь за стол.

— Ну, парень. Восемнадцать. Я в твои годы уже дрался за деньги и считал себя умным. Не повторяй. Ни того, ни другого.

— Юра, — осадила Варя чуть осуждающе.

— А что Юра? Правду ведь говорю. Пей, парень.

Илья выпил и закашлялся. Ася хлопнула его по спине сильнее, чем нужно.

[Милый, я помню, когда он у нас в мастерской лежал с этой пластиной наперекосяк. Мелкий такой был, несуразный какой-то, но все равно гений! А теперь видный молодой человек, перспективный специалист, аж гордость берет!]

Я не ответил, только тронул часы в кармане.

Ели долго, даже по Семиным меркам. Леонид Сергеевич оттаял к пирогу, рассказал, как Илья в шесть лет разобрал будильник и собрал обратно, и будильник пошел, только назад.

— Назад тоже считается, — сказал Сема. — Это уже мастерство.

Зоя спорила с Ильей о накопителях. Кряжин требовал добавки и получал каждый раз.

В десятом часу Леонид Сергеевич встал и поблагодарил всех по очереди, каждого отдельно.

— Я пойду, мне завтра к семи на склад, а он пусть досидит, праздник все-таки.

Когда он спустился, я коснулся плеча Ильи. И сказал:

— Пойдем в кабинет. На минуту. Потом отпущу обратно.

Он пошел за мной с ящиком резцов под мышкой, не выпуская из рук, как драгоценность.

В кабинете я закрыл дверь и показал Илье на стул напротив стола. Сам сел не за стол, а рядом, на второй стул, чтобы между нами не было ничего, кроме метра воздуха.

Он поставил ящик с резцами на колени.

— Сегодня тебе восемнадцать, — начал я. — По закону ты с сегодняшнего дня сам себе хозяин. Дядя тебе больше не опекун, институт тебе не начальник, я тоже. Это первое. Второе: мы знакомы уже два с лишним года, и за это время я тебя достаточно хорошо узнал, чтобы провести один разговор.

— Какой разговор? — Илья напрягся.

— Есть вещь, которую в этой эпохе знают всего пять человек. Я хочу, чтобы ты был шестым. Но сначала ты мне пообещаешь. Без моего разрешения ни одному человеку не говорить то, что я тебе сейчас расскажу. Ни дяде, ни у себя в институте, ни лучшему другу, ни девушке, когда она у тебя будет. Никогда. Даже когда меня не станет.

Илья выпрямился.

— Обещаю. — Потом, помолчав: — Это про Грань? Я же знаю про пластину, про Марка. Я сам ее паял.

— Нет. Про дом, в котором ты сидишь.

— Про Лавку?

— Про Лавку. Ты уже два года ходишь по этим комнатам и знаешь про нее то же, что знает весь город: что она магическая, что она растет, что в ней лучше не воровать. Это правда, но не вся. — Я подождал, пока он поднимет глаза. — Она живая, Илья. Не в том смысле, что в стенах контуры. Она думает. Она помнит. Она разговаривает. Она слышит нас сейчас.

Он ждал продолжения. Я видел по его лицу, что он ищет в моих словах место, где кончается фигура речи и начинаются факты, и не находит.

[Здравствуй, Илья. Я Лада. Я тебя знаю с того дня, когда ты сидел в переулке и плакал, и все эти годы знаю. Я очень, очень долго ждала, когда мне можно будет с тобой поздороваться. И, наконец, дождалась.]

Илья вскочил. Ящик остался на стуле только потому, что он машинально придержал его рукой. Он повернулся к двери, к окну, к стене за моей спиной. Голос не шел ни оттуда, ни отсюда, он шел отовсюду. Илья повернулся ко мне.

— Откуда голос?

— Из дома. Сядь, все в порядке.

Он сел. Потом встал опять, теперь уже медленно, подошел к столу и положил ладонь на столешницу, как кладут на бок больного, чтобы услышать, дышит ли. Убрал руку. Сел.

— Вы можете это повторить? — спросил он не у меня. — Я не… я не понял, где источник.

[Источника нет, милый. То есть я вся источник. Если тебе так проще, считай, что я говорю тебе прямо в голову, только это не совсем правда. Петя когда-нибудь объяснит, если сам поймет. Он до сих пор не понял, между нами говоря.]

— Между нами говоря, я и не пытался, — улыбнулся я.

Илья смотрел на стол. Не на меня и не на стены, на стол, на то место, которого только что касалась его ладонь. Потом заговорил, и голос у него был тот самый, каким он два года назад спрашивал, как работает мана.

— А как вы устроены? Это Апостофин? Это контур или что-то другое? Где у вас, простите, где у вас… чем вы думаете?

[Ох. Вот это мой человек. Первый вопрос сразу про устройство, без охов и ахов. Я тебе покажу, Илья, обещаю. Не сегодня и не за один раз, потому что я сама не все про себя знаю. Но покажу.]

— Сколько человек знают? — спросил Илья у меня.

— Ася, Сема, Варя. И еще один человек, но он сейчас в столице. Теперь еще ты.

— Азалия? Марк?

— Нет.

Он кивнул, и я понял, что он уже перебирает в голове все два года, вот прямо сейчас: кто когда что сказал, где он сам стоял и что мимо него прошло.

— Теперь второе, зачем я тебя позвал. — Я наклонился вперед. — Я убедился, что на тебя можно положиться. Не только у верстака. Ты приходил ко мне с тем, что мог бы скрыть, и не скрыл. Поэтому теперь, когда ты знаешь о Ладе, я больше не хочу, чтобы ты был у нас только помощником в зале и в мастерской. У меня есть другая часть дела: то, что называют частными расследованиями артефактов. Я хочу брать тебя туда. Если ты хочешь, конечно.

Илья открыл рот, и первое, что вышло, было даже не слово, а звук, что-то вроде восторженного скрипа.

— Хочу, — сказал он, чуть успокоившись, постаравшись выглядеть более серьезным. — Да. В любой день. Ночью, утром, когда скажете, я отпрошусь, я… Петр Алексеевич, конечно хочу.

— Тогда первое дело будет скоро. Может быть, через неделю. Я пошлю за тобой Сему.

[Ну вот, Илья, теперь ты наш. У нас тут шумно, много едят и все друг за друга боятся. Ты привыкнешь. Ты, собственно, уже привык, только не знал, где находишься.]

Остаток вечера мы провели в приятном общении, шутках, еще поздравлениях, а когда Кряжин съел и выпил столько, что решил самоустраниться к себе в комнату, чтобы не возникло соблазна перебрать, а Зоя пошла его проводить и так и не вернулась к столу, и мы остались впятером, наступил момент возможности общения с Лавкой в открытую.

И это было не только очень приятно для нас четверых, кто знал о Ладе многие месяцы, не только искренним восторгом для самой Лады, но и не меньшим восторгом для Ильи, который не прекращая забрасывал нас и ее вопросами, как техническими, так и о прошлом.

Закруглились мы только в первом часу, и я отправил Илью в сопровождении Семы домой уже по привычке запретов на хождение по городу в одиночку. Семы этот запрет не касался, разумеется. Посмотрел бы я на того, кто попытался бы ему навредить.

* * *

Кряжин уехал на другое утро, первым. По сути он уже поправился, корсет ему сняли, трость была нужна скорее для удобства, перестав быть необходимостью. Так как вскоре Лавке предстояло закрыться на расширение, оставлять его в ней не было смысла.

— Яблочная, семнадцать, — назвал он извозчику и повернулся ко мне. — Ты, Петр, настоящий мужик. Обращайся обязательно, если что.

— Конечно, — кивнул я. — И ты заходи в гости почаще, мы будем рады. Особенно Зоя.

Кряжин чутка покраснел.

— Обязательно. Пока. Спасибо за все.

— Не за что, Юра. Спасибо, что был здесь.

— Это вы меня терпели. Я знаю, что не подарок. — Он покрутил головой, отыскивая на крыльце Варю, нашел и приподнял трость, как приподнимают шляпу. — Хозяйке кланяюсь, — потом нашел Зою. — Я… в следующий раз принесу ту книгу!

Зоя тоже явно смутилась, но кивнула и помахала ему рукой.

Пролетка тронулась. Трость он так и держал поднятой, пока не завернул за угол.

А дальше собирались уже мы. Лавка предупредила: на этот раз ей нужно будет недели две без людей в стенах. Ася сложила всего один саквояж. Сема сложил два и еще корзину с едой, на случай если в гостинице не кормят. Варя сняла со стен в первом зале то, что могло упасть, и сказала Лизе, что мы скоро.

Гостиница «Приморская» стояла на набережной залива, в двадцати минутах от нас пешком. Мы сняли три номера в ряд на третьем этаже, окна выходили на воду. Сема осмотрел номер, кухни при нем не нашел и недовольно поморщился.

— Две недели проживу, — печально выдал он. — Голодным правда, но проживу.

Мы оставили вещи и вернулись попрощаться вчетвером. Зашли, постояли в зале. Когда мы куда-то уезжали, Лавка все равно была с нами через часы или маячки, но теперь нам предстояло провести без нее долгих две недели и это было очень непривычно.

Последним из дома вышел я. В залах уже было пусто, лампы погашены, и в этой пустоте Лавка говорила тише обычного, не потому, что боялась, а потому, что все, кому она хотела это сказать, уже стояли на улице.

[Милый. Я подведу тебе комнату. Ту самую. Я уже чувствую ее. Две недели, может, чуть меньше. Не приходите проверять, я все равно не отвечу, у меня «руки» будут заняты. И не задерживайтесь там, где вы будете, дольше необходимого. Я скучать буду.]

— Мы вернемся к сроку. Работай, моя дорогая.

Я вышел и закрыл дверь снаружи. Ключ повернулся с обычным щелчком. Я убрал его в жилет, туда, где уже лежал другой ключ, латунный. Оба были от одного дома.

Варя стояла у крыльца и держала ладонь на дверном косяке.

— Тихо, — прошептала она. — Совсем. Я ее не слышу.

— Она предупреждала.

— Знаю. Все равно же.

На этом, собственно, было все. Это был первый раз за долгое время, когда спешить было, в сущности, некуда. Панацея сделана. Комната якоря откроется, когда снова откроется дом.

Впереди маячили выборы главы Грани, но до них было года полтора, если не два, и прямо сейчас я, на самом деле, не то чтобы мог как-то глобально на это повлиять.

Тем не менее у нас уже был примерно расписан план на ближайшее время. Две недели до расширения Лавки, потом свадьба Николая и Лары четвертого октября, и после, уже нужно будет готовиться к отбытию Семы и Аси.

С разговора у Эльма тогда пройдет уже больше месяца, и хотя он давал два или три, и «три» звучало у него как крайний срок, а не как норма. И на самом деле, если других дел не предвиделось, лучше было не затягивать и до двух. Чем раньше они начнут, тем скорее все сделают, это казалось логичным.

Однако совсем без дела две недели сидеть было бы, впрочем, глупо, да и просто скучно. Значит, нужно было дело. Большое, общее, на всех, как когда-то, когда мы вчетвером или впятером ехали куда-то с саквояжами и не знали, что найдем.

И для того, чтобы выбрать дело, я не забыл взять из Лавки папку, в которую не заглядывал с июля. Она была толстая, перевязанная тесьмой, листы в ней шли разным почерком: крупным Вариным, круглым Лариным, неряшливым Азалии.

Это было все, что приходило, пока я был слишком занят Игнатьевым, Гранью, столицей и прочим. Девочки принимали заказы, записывали со слов: кто, откуда, что случилось, как связаться. Разумеется, к середине сентября часть дел уже могла быть закрыта другими путями, но, уверен, тут вполне могло найтись что-то, что сумеет занять нас на эти две недели.

Я развязал тесьму и разложил листы на столе в холле гостиницы на две стопки, не читая: те, где было слово «сломался», направо, остальные налево. Правая стопка вышла, понятно, втрое толще.

— Ремонт, — сказал я. — Это на потом. Это в любом случае довольно банально и не потребует команды.

— Согласна, — кивнула Варя. — И еще, если уж брать одно на всех, пусть будет с дорогой. Чтобы и виды, и места посмотреть новые, и какую-то часть времени скоротать в пути.

Никто не возразил. Зоя пожала плечами, Сема сказал «правильно», Ася уже читала левую стопку.

— Лечебница уездная, на окраине, — сказала она. — Ледники у них на артефактах, и к утру в них тепло, лекарства пропадают. Полчаса извозчиком.

— Близко, — поморщилась Варя. — Дороги нет.

— И это по моей части, — поддакнула Зоя. — Почти уверена, там накопитель выработался, полдня работы.

— Ладно, вот еще… — Ася отложила в сторону несколько вариантов, видимо, показавшихся ей неподходящими по умолчанию. — Речная пристань, пароходство. У них сломался подъемный кран, пишут, иногда начинает мотать грузы без контроля.

— Не, — покачал я головой, не отрываясь от своей чашки чая. — Во-первых, пристань это тоже не дорога, а во-вторых, это опять про починку, просто другими словами.

Ася отложила лист. И прочла:

— Стекольный завод. Соседняя губерния. Печи держат жар неровно. Три дня пути в одну сторону.

— Шесть дней дороги на две недели, — снова отбраковал я. — Слишком долго.

— Ну ты привереда.

Она отложила и этот. Взяла следующий. Читала молча дольше, чем предыдущие, потом подняла голову.

— Вот. Слушайте. Кажется, что-то интересное. Шоколадная фабрика «Ландсберг», Марьино, это к юго-востоку, полтора дня дороги. Владелец барон Карл Оттович Ландсберг, заявку оставлял управляющий. Фабрика большая, оборудование артефактное. С начала августа часть партий сходит с конвейера несъедобной. — Она перевела взгляд на лист. — Соленый шоколад. Кислый. Горький, как хина. И с вкусами, которые они описать не берутся. Не отравленный, проверяли, просто в рот взять нельзя.

— Интересно, — кивнул я. — Что еще?

— Порча идет коробами, — продолжала Ася. — Не одна плитка, а целый ящик для отправки в магазин. Иногда один ящик в день, иногда двадцать. Разные дни, разные сорта, никакой закономерности. Они вынуждены теперь дегустировать каждый короб перед отправкой, утилизировать, что нельзя есть, отзывают то, что проскочило. Пишут о значительных убытках. Диагностика проведена всеми приборами не по разу, приглашали колдунов, проводили ритуалы. Ничего. Но остановить производство нельзя, это конец фабрики и городка при ней.

— Масштабно, необычно, плюс фабрика шоколада, а на это как минимум будет интересно посмотреть, — подвел итог я. — То что надо.

— Тут еще есть, — Ася перевернула лист. — Утренние смены время от времени находят в цехах следы. Как будто ребенок босиком по шоколаду прошел, только следы не только на полу, но еще на стенах и на потолке. Никто его не видел. Никому он не вредил, но звучит все равно довольно пугающе. Рабочие дали ему имя. Кузя.

— Кузя? — повторил Сема.

— Так написано.

— Ну все, — сказал Сема. — Я еду. Мне даже неважно, что там с шоколадом. Мне важно, кто такой Кузя.

Хотя судя по его выражению лица и от шоколада он не откажется. От коробки… или десяти коробок.

Зоя взяла лист у Аси, пробежала глазами и вернула.

— Месяц лежит, может уже быть не актуально. Но если актуально, я за.

— Полтора дня пути, — обозначила Варя. — Дорога есть.

— Фабрика на артефактах целиком, — сказала Зоя. — Я таких не видела, только читала. Я бы посмотрела, честно.

Согласие было единогласным.

Я взял лист и прочитал сам, теперь уже от начала до конца. Все действительно выходило очень и очень занимательно.

— Фабрика, — сказала Ася и положила лист отдельно от обеих стопок. — Загадка, дорога, производство. Всем интересно, я по лицам вижу. Едем.

Я сложил лист вдвое и убрал в карман.

— А там дадут шоколад пробовать? — всё же спросил Сема. Было видно, что долго собирался. — Я имею в виду, нормальный. Не соленый.

— Если поможем — дадут, — уверенно кивнул я.

Утром я спустился к конторке гостиницы, где стоял магограф для постояльцев, и отправил в Марьино короткий запрос: кавалер Воронов, Грозов, по заявлению от августа; в силе ли обращение.

Ответ пришел уже через сорок минут, мы еще завтракали. Портье принес ленту на подносе, как приносят телеграмму, и Варя прочитала ее вслух, потому что я жевал.

— «Обращение в силе. Куда вы пропали. Порча каждый день, причина не установлена ни одним способом. Ждем немедленно, встречу лично. Заботин, управляющий». — Она опустила ленту. — «Куда вы пропали» с точкой.

— Он месяц ждал. Имеет право на точку.

— Едем сегодня? — спросила Варя.

— После обеда. Надо найти экипаж.

Илье я послал записку с гостиничным мальчишкой, в институт на Мельничную, и приписал внизу: «Первое дело. Если хочешь, сегодня». Он пришел через часа полтора с лишком, с сумкой через плечо, красный и мокрый: бежал, похоже, от самого института.

— Отпросился, — выдал он с порога. — Меркулов отпустил. Сказал, что если из этого выйдет курсовая, он не против. Что брать?

— Инструмент, я чего-то призабыл и взял с собой из Лавки только походный набор. Одежду. Думаю, все, остальное на месте купим, если понадобится.

— Весь? У меня его два ящика.

— Тогда один. Тот, что тяжелее.

— Понял. — Он поправил сумку. — А Кузя из вашей записки это кто?

— Вот это мы и едем узнавать. Съезди домой за вещами, я вызову тебе извозчика. Не торопись и помойся. Ты все-таки в одной карете с дамами поедешь.