Глава 23

Он сказал это и посмотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас скажу «нельзя». Я, конечно, не сказал ничего. Он продолжил, быстрее:

— Вы вот сделали. Николай сделал. А я признался первым, раньше вас обоих, и ухаживал до этого почти год, и ничего. Она меня любит, я это знаю. Я ее люблю, это все знают. Тут я ни разу не сомневался.

— Тогда в чем вопрос?

— В том, что я тянул. — Он помял шапку, которую зачем-то принес с собой. — Понимаете, теперь неловко. Она же спросит: а чего ты так долго думал? И будет права.

— Спросит, — согласился я. — Ася спросит обязательно. И что ты ответишь?

Он молчал.

— Сема. Ты чего год ждал? Я тебя не допрашиваю и не пытаю, сам хочу понять, честно говоря. Только не говори, что боялся. Я тебя знаю, ты ничего не боишься, кроме голода.

— Я не боялся. — Он даже обиделся немного. — Я с первого дня знал, что она моя, и она знала. Не в этом дело.

— А в чем?

Он подумал, как отвечать, а ответил не на вопрос:

— У вас свое все. Дом ваш, дело ваше. Николай тоже: фирма, статус, деньги. А у меня что? Я живу в вашем доме, работаю у вас, ем вашу еду, ну то есть свою, я же готовлю, но продукты ваши. Я ведь уже ем больше, чем зарабатываю, не думайте, что я не понимаю. У отца трактир, но это его трактир, не мой, я сам выбрал Грозов и Хозяюшку. Я все хотел прийти к ней и сказать: вот, смотри, это мое, а теперь будет и твоим. А своего у меня нет. Все, что у меня есть, это я сам.

— Это очень немало.

— Это немало для того, чтобы быть вместе, но для семьи… — Он посмотрел на шапку. — Я думал, накоплю. Года за два, за три. Что-нибудь свое: дом маленький, лавку, не знаю. И тогда приду к ней.

— А теперь?

— А теперь Эльм.

Больше он про Эльма ничего не сказал, и я, разумеется, не спросил. Мы оба знали, что Эльм сказал и сколько дал ему срока.

— Даже если все получится, обдумав все, я не хочу больше ждать. Дом потом, может, будет, может, нет. А она есть уже сейчас.

— Ну, это, думаю, правильное решение, — кивнул я. — Но тогда о чем хотел посоветоваться?

— Кольцо.

— Что кольцо?

— Какое оно должно быть? Я в этом ничего не понимаю. Куплю не то, и она всю жизнь будет носить не то. Вы разбираетесь. Скажите, какое купить.

— Нет, — отрезал я.

— Почему?

— Я тебе могу сказать, какое будет плохое, например, с камнем размером с орех, чтобы все видели, это была бы полнейшая безвкусица. Но какое будет хорошее, я не знаю. Это ваше, вас двоих. Тут не советуют.

Сема как-то сник.

— Вы же сами себе делали.

— Именно что сам себе. Я хотел Варе именно такое, а такого не продавали.

Он молчал долго, потом кивнул.

— Один совет все-таки дам, если хочешь.

— Хочу.

— Не мерь по Варе и не мерь по Ларе. Ни по камню, ни по цене, ни по тому, как они носят. Мерка одна: вы двое. Что подходит вам, то и правильно, даже если оно из гвоздя.

— Из гвоздя она не примет.

— Ты меня понял.

— Да…

Он встал. Стул скрипнул еще раз, уже тише.

— Спасибо, Петр Алексеевич.

— Поздравляю. С решением. Оно правильное, и она скажет «да», ты это знаешь.

— Знаю. — Он взялся за ручку двери и обернулся. — А что ей сказать, когда спросит, почему тянул?

— Скажи ей правду, — улыбнулся я. — Она, может и посмеется, но, уверен, ей будет очень приятно услышать это от тебя.

Он улыбнулся в ответ, кивнул, вышел. Я слушал его шаги по коридору: он не пошел к себе, он пошел вниз, по лестнице, скорее всего на кухню.

* * *

За нами прислали на четвертый день, с утра, мальчишку из конторы с записью на карточке: управляющий просит быть к одиннадцати, все готово. Пошли все шестеро, пешком, через площадь.

Заботин ждал в цехе, у третьей линии, с плиткой в руке, развернутой. Он откусил при нас и прожевал, не меняясь в лице, потом протянул плитку Варе. Она откусила тоже, осторожно, с края. Кивнула.

— Нормальный, — сказала она.

— Вот, — кивнул Заботин. — Слушайте, как было, а то я сам себе не верю. Генератор нашли в губернском городе, на стройке водокачки, сняли за плату, привезли на грузовой повозке, четверкой, в тот же вечер, как вы уехали отсыпаться. Ставили полдня: отрезали третью линию от наших генераторов, подключили к нему, проверили ход. Пустили. Пустили и ждем. Сутки прошли. Обычно за сутки хоть одна линия дает соль, а третья давала чаще других, она у нас, извините, любимая. Вторые сутки. Все линии дали по разу, конши дали, вальцы дали. Третья нет. Ни единого брака. Я велел пробовать каждую партию с нее отдельно. Ни разу, Петр Алексеевич.

— Двое суток.

— Двое суток и еще четыре часа. Я понимаю, что это еще не прямо гарантия. Но у нас за все лето не было двух суток без брака ни на одной линии. Ни на одной.

Привозной генератор был тут же, у стены, вкаченный на телеге через грузовые ворота; от него по полу тянулся кабель в кожухе к станине третьей линии. Зоя и Илья уже были возле него, оба сразу, с двух сторон, друг на друга не глядя.

Я повернулся к Заботину.

— Значит, теперь почти гарантировано: дело в питании от ваших стационарных.

Заботин кивнул дважды. Потрогал замок портфеля.

— Тогда вопрос, — сказал он. — Что с ними делать? С генераторами. Поменять их дешевле, чем всю аппаратуру, это понятно. Но вы их видели. Они в бетоне, и каждый по высоте как двухэтажный дом. Вырвать один такой это неделя работ с ломами, плюс его еще не вытащишь просто, надо разбирать, потом привозить новый, потом заливка, и пока идет работа, цех стоит. И сами они стоят… — он поискал слово, — немало.

Я подумал. Дело было сделано наполовину, и половина эта уже стоила денег, Заботин это тоже должен был понимать. Но я не привык уезжать, не доделав дело. К тому же генераторы внизу ничем не провинились. Вырывать их ломами из-за того, что под ними что-то течет, было бы все равно что менять крышу от того, что в подвале вода.

— Не спешите их менять, правда, — сказал я. — К тому же, если дело не в самих генераторах, то вообще не исключено, что после их замены ничего не изменится. Мне надо посмотреть, что под ними.

— Как? Вы говорили, не достаете.

— Не достаю сквозь генератор. Он большой. Стало быть, надо подойти к нему снизу. Колодец. У любого из четырех, вниз, до самого основания. Метров шесть, семь, вы лучше знаете, на какой глубине они стоят. Не знаю, как вы это сделаете, инструментами или, может, мага пригласите — все равно. Мне нужно спуститься и проверить там, куда сейчас не дотянуться.

Заботин думал недолго.

— Это недолгое дело. У нас есть кому этим заняться, и резец есть, от старых работ. Завтра к вечеру выкопают. Опять же придете вечером, дождетесь, когда все остынет, и посмотрите. Идет?

— Спасибо.

— Нет, вам спасибо.

Заботин достал книжку, записал что-то карандашом, убрал и пошел распоряжаться, на ходу дожевывая нормальный шоколад. Зоя осталась у привозного генератора, Илья подошел спросить, о чем мы договорились.

Вторую ночь мы устраивались в том же блоке отдыха, с теми же спальниками, уже даже как-то привычно. Дежурств я, однако, не назначил: ходить по цеху было незачем, круги Аси стояли с прошлого раза нетронутые, она только подновила мел.

Так что мы просто ждали, пока остынут производственные линии. Около трех гул за стеной полностью пропал. Я поднялся.

— Идем.

Колодец выкопали рядом с первым генератором, впритык к его литой стенке, квадратом метра полтора на полтора. Вниз уходила деревянная лесенка, сколоченная на месте, свежая, с запахом стружки.

Илья лег на край и посветил фонарем: далеко внизу, метрах в шести или семи, фонарь достал до дна, все еще бетонного. Бока генератора видно не было, колодец рубили так, чтобы его не трогать, но мне это и не было нужно.

— Шесть с половиной, — сказал Илья. — Примерно.

— Отойди от края.

Я встал над колодцем и посмотрел перстнем, не спускаясь. Ничего чужого, ни узла, ни линии, ни следа работы. Ася присела рядом на корточки, провела ладонью над дырой.

— Чисто, — сказала она. — Пусто, Петр.

— Тогда я спускаюсь.

Я перевалился через край и пошел вниз, спиной к генератору. На пятой перекладине понял, что дальше света от фонарей наверху почти не будет. Достал свой, зажал в зубах.

Внизу было тесно, очень холодно и тихо. Гул сюда не доходил совсем. Я встал на пол, сел на корточки, положил ладонь. Одну руку на пол, другую на стенку к генератору. И закрыл глаза.

Она поднималась снизу. Не из генератора, а из земли под моей левой рукой, с глубины, которую я не мог измерить. Выходила из земли, входила в железо генератора через его нижнюю плоскость, там, внутри, расходилась, и дальше уже шла по знакомым мне путям вверх, в нити, в цех.

Про такие места я читал. В книжках Апостофина было две страницы, у него они назывались просто «выходами», в других книгах громче. Точки, где мана выходит из земли сама, без камней и без людей, ключом. На них ставили когда-то первые мастерские, на них построены два или три известных мне старых города. Сейчас я был на одном.

— Петр Алексеевич! — крикнул сверху Илья. — Что там?

— Жила, — сказал я вверх. Фонарь мешал, я вынул его из зубов. — Из земли в генератор идет мана. Тонко, но идет.

Наверху было тихо. Потом Илья спросил:

— Глубоко?

— Не видно.

— Если хочешь спускайся, но ты не почувствуешь, — покачал я головой. — Слишком тонкая нить, идущая прямо через камень и металл.

— Я все-таки спущусь, — подумав, ответил Илья. — Интересно.

— Дай только вылезу.

Больше внизу делать было нечего. Я постоял еще пару секунд, держа руку на стене, потом полез наверх. Наверху Варя подала мне руку раньше, чем я успел за что-нибудь ухватиться.

Мы просидели в генераторной до утра, как и в предыдущую ночь, только теперь никто не ходил по цеху.

Заботин пришел к шести и на этот раз ничего не спросил, только сел на лавку и поставил портфель. Я сел напротив. Остальные остались где были: Сема снова у трубы с чайником, Зоя и Илья на одной лавке с тетрадью между ними, Варя рядом со мной, Ася у двери.

— Под вашей фабрикой мана выходит из земли, — сказал я. — Место, где она сама поднимается наверх, без всяких камней и генераторов. Такие места есть, их немного, на них строили старые мастерские. Вы построили на нем фабрику, вероятно, не зная об этом.

— Нет, конечно нет, — покачал головой Заботин. — Если бы что-то такое было, мы бы точно не мучались так долго.

— Ну вот. И вряд ли могли бы как-то узнать, потому что скорее всего до недавнего времени жила была спящей. Но после многих лет работы тут таких мощных генераторов и артефактных линий что-то там, внизу, сдвинулось. Возможно, в жиле появилась трещина или вроде того, это уже тонкости.

Заботин слушал, не перебивая, а переспросил только одно:

— Это можно остановить?

— Не выход маны из жилы, его не остановишь, он был до вас и будет после. Но можно закрыть от нее генераторы. Под ними, под самым основанием, выкопать плоскость и залить ее свинцом. Сплошной лист, без швов, под всеми четырьмя. Толщина небольшая, порядка пары сантиметров, я вам дам расчет, с чего считать. Свинец ману не пропускает. Что идет снизу, останется снизу. Что нужно генераторам, они возьмут из своих камней, как брали.

— Свинец, — повторил Заботин и выдохнул. Это, конечно, было дешевле, чем менять генераторы целиком.

— А почему тогда не заливают свинцом все подряд? — спросил Илья. — Если он держит.

— Потому что тяжелый, дорогой и мягкий, — сказала Зоя. — И потому что обычно незачем.

Теперь, кажется, было почти все. В слое свинца не должно быть прорех, а значит полость придется рыть без подпорок и тут инженерам придется немного поломать голову, как именно это провернуть, но я не сомневался, что у них выйдет. И это точно будет стоить фабрике меньше, чем замена даже одного генератора.

Заботин встал. Он поблагодарил всех одной фразой, но зато явно искренней и выстраданной, глядя на каждого по очереди, а мне подал руку.

— Чек вам вышлют в вашу Лавку, в Грозов. Я распоряжусь сегодня. С ощутимым бонусом, барон одобрил. И также он просил передать, что вы можете рассчитывать на него в любом деле.

— Передайте мои огромные благодарности.

Он забрал портфель, дошел до двери, но выйти не успел.

— А Кузя, все-таки? — окликнул его я. — Что это такое, вы не хотите узнать?

— Ну, духи земли? — Заботин пожал плечами. — Место-то, вы говорите, особое. Шалят.

— Нет, — сказал я. — Духов не бывает. Ни земли, ни воды, ни каких других. Магия — это одно, но мистика — совсем другое.

— Тогда что это такое?

— Я не знаю, — я пожал плечами.

— Ну и ладно, — сказал Заботин почти легко. — Главное, что с шоколадом все решено. Кузя пусть себе ходит, мы к нему даже привыкли. Часть легенды завода.

Я нахмурился. Если Кузя не имел отношения к мане из жилы и поломке аппаратов, то его появление слишком уж удачно совпало со всем этим. И мне это не нравилось.

— Федор Ильич. Мы задержимся еще на день.

Он остановился.

— Что-то не так?

— Нет. Все так. Задержимся до послезавтра, просто так, если вы не против.

— Я не против, конечно. Оставайтесь сколько хотите, гостиница оплачена. Но зачем?

— Пока не знаю.

Он посмотрел на меня, хотел спросить еще, но не спросил и вышел.

Варя тронула меня за рукав.

— Зачем? — спросила она тихо.

— Правда не знаю. Но мне кажется, что еще не все кончено.

Она не стала спрашивать дальше и я был ей за это благодарен: объяснять было нечего, кроме того, что у меня чесалось где-то под черепом.

— Так, — сказал Сема от трубы. — Если мы остаемся, то что насчет завтрака?

* * *

День прошел пусто. Мы сходили на речку в последний раз, Сема сдал кухарке корзину, вечером собрали вещи и выставили сумки к дверям номеров, чтобы утром не искать. Ничего, конечно, не случилось; я ложился с мыслью, что зря потерял день и что Варя права, а я мнительный.

Разбудил меня стук, потом голос портье за дверью, потом другой голос, который я узнал не сразу, потому что никогда не слышал его таким. Заботин. Без экипажа, без портфеля, в пальто, надетом на рубашку без воротничка, а лицо цветом было как бумага.

— Петр Алексеевич. Линия. Вторая. За ночь ее… — он поискал слово и не нашел. — Идемте. Сами увидите. Там везде следы.

Собрались за пять минут. Через площадь почти бежали, Заботин впереди; до самых ворот он молчал.

Второй линии не было. То есть между первой и третьей что-то было, но от линии осталось одно название. Лента, порванная посередине, висела с двух концов до пола. Станина сдвинута с фундамента на полметра вбок, так что болты, державшие ее, торчали из бетона голые, с рваной резьбой. Тот широкий носик, из которого лился шоколад, был не отвинчен и не отломан, а сорван вместе с куском кожуха и лежал в трех шагах, погнутый.

Формы валялись по всему полу, десятки; шоколад из них вылился, застыл лужами, темными, с матовым налетом. В лужах, на полу между ними, на станине, на стене за линией, дальше вверх по стене, на потолке над линией были следы.

Детские. Босые. Шоколадом, четкие, каждый пальчик отдельно, как на печати. По полу они бежали беспорядочно, кругами, будто ребенок бегал; по станине вверх, по сорванному носику, по кирпичной стене без единого выступа до самого потолка, а по потолку еще метра три от стены. Там они кончались. Не редели, не смазывались, просто кончались: последний след лежал посреди потолка полный, четкий, а за ним потолок был чистый.

Рабочие первой смены сбились в стороне кучкой, в колпаках, молча. Никто не убирал. Заботин, видимо, велел не трогать. Они не трогали и глядели не на линию, а на нас.

— Дух земли, — сказал Заботин негромко, стоя рядом со мной. — Разозлился. Мы его свинцом закрывать собрались, он и разозлился. Вы скажете, что духов нет, я помню. Но вы на это посмотрите и скажите мне, что это.

Я смотрел.

— Тут одно из двух: либо природа, либо люди, — сказал я. — Третьего нет. Природы, от которой линия сходит с болтов, я не знаю, но допустим. Следы детских ног природа не оставляет. Остаются люди. Либо сами, либо вещи, которые люди сделали и сюда принесли. Но в то, что артефакты могут такое натворить без участия человека, я тоже не верю.

Ася обошла разломанную линию, медленно, с ладонью над сорванным носиком, над болтами, над лужами. У стены присела, провела рукой над первым следом на кирпиче.

— Колдовства нет, — сказала она. — Ни на следах, ни на железе. Никакого. Но, Петр, руками так железо не согнет, думаю, даже Сема.

Илья был на коленях у станины и разглядывал место, где носик отходил от кожуха.

— Не инструментом тоже, — сказал он, не оборачиваясь. — Тут нет ни следа зубила, пилы или клещей. Просто оторвано.

— Федор Ильич, сторож что-нибудь слышал? — спросила Варя.

— Сторож… — он поморщился. — Он скорее всего снова спал на посту. И так как он на проходной, а это другой конец двора, тут хоть из пушки стреляй.

— А привозной генератор? — спросила Зоя. — Цел?

— Цел. К нему не подходили. Третья линия сегодня как ни в чем не бывало.

— Значит, вандалы, — сказал Заботин. Голос у него стал прежний, твердый, как в первый день. — Надо звать стражу. Уездная стража у нас в двадцати километрах, скоро приедут.

— Зовите. Пусть посмотрят, пусть опросят, кто где ночевал. — Спорить с ним было не о чем: стража тут точно не помешает. — А что нам делать дальше, я еще не решил. Мне надо подумать.

— Когда?

— Сегодня. В течение дня.

— Мы будем ждать. — Он посмотрел на разорванную ленту. — Страже я сообщу сейчас. Про линию. Про следы… — он замолчал. — Про следы тоже. Пусть пишут, что хотят.

Он ушел распоряжаться, рабочие задвигались, но к линии никто не подошел.

Я остался у сорванного носика. Он лежал у моих ног, тяжелый, литой, с погнутым краем; на его боку тоже был след, маленький, шоколадный, пяткой ко мне. Я поднял голову. Последний след на потолке был как раз надо мной, посреди белой побелки.

И что же за чертовщина тут творилась?