Глава 17

Аукционист поднялся на кафедру: худой, с острым подбородком, в пенсне. Другой человек, не тот, что был на аукционе Дивалина, но порода та же.

— Лот первый. Столовый сервиз, фарфор, двадцать четыре предмета. Стартовая цена — четыреста рублей.

Сервиз мне был не нужен. Но я поднял руку.

— Четыреста, — зафиксировал аукционист.

Котелок поднял руку.

— Пятьсот.

— Шестьсот, — сказал я. Голос у меня был ровный, заинтересованный, но без нажима.

— Семьсот.

Я помедлил. Сделал вид, что раздумываю. Посмотрел в каталог, словно сверяясь с пометками. На самом деле я смотрел на котелка боковым зрением: у него пальцы на колене чуть подрагивали от азарта и нетерпения.

— Восемьсот, — сказал я.

— Девятьсот.

— Тысяча, — спокойно перебил ставку я.

— Тысяча сто.

Я медленно, с видимым сожалением, опустил руку. Сервиз стоил от силы шестьсот. Котелок купил фарфор вдвое дороже. И это был только первый раунд, хех.

Лот второй: каминные часы, бронза. Стартовая — двести. Часы были неплохие (профдеформация: я оценил механизм за пять секунд, приличная работа, но не выдающаяся), стоили ну максимум рублей четыреста. Мне были, разумеется, не нужны. Но я поднял руку с тем же деловитым интересом.

Котелок перебил. Я поднял. Он снова. Мы торговались шагами по сто, и я внимательно следил за его дыханием. На тысяче он дышал ровно. На тысяче двухстах дыхание чуть участилось. Я остановился, и снова он купил.

Лот третий: письменный прибор, серебро. Стартовая цена всего триста. Поднял руку, торговался до восьмисот и отступил. Прибор стоил пятьсот.

Лот четвёртый: набор столовых ножей. Совершенно бесполезный. Стартовая сто пятьдесят. Я поднял руку с выражением человека, увидевшего настоящее сокровище. Раскрыл каталог, провёл пальцем по строчке, сделал пометку. Маленький спектакль для одного зрителя. Котелок, не глядя, перебил. Я довёл до шестисот и отступил с видимым сожалением, даже вздохнул.

К пятому лоту зал начал замечать. Пошли перешёптывания за спиной, косые взгляды. Толстый антиквар с лорнетом (знакомый по аукциону Дивалина) наклонился к соседу и что-то сказал, прикрыв рот ладонью. Сосед усмехнулся.

Котелок тоже начал замечать. К седьмому лоту (ваза, фаянс, совершенно никчёмная, которую я взвинтил до двух тысяч) он повернул голову и посмотрел на меня. В маленьких глазах, утопленных в складках, мелькнула злоба.

Он понял, что я делаю. Но понять и остановиться, когда у тебя инструкция от начальника, это разные вещи. Инструкция говорила: перебивать Петра. Инструкция не предусматривала, что Пётр начнёт перебивать себя сам.

Дальше началось настоящее представление.

Я ставил на всё подряд: на вазы, на подсвечники, на ковры, на стулья, на серебряные ложки. Каждый раз с одинаковым спокойным выражением, с каталогом в руках и пометками карандашом.

Со стороны казалось, что я знаю о каждом лоте что-то, чего не знают остальные. Котелок не мог рисковать: а вдруг этот подсвечник действительно стоит пять тысяч? Вдруг в этих ложках скрыто зачарование?

Он перебивал. И каждый раз я сдавался ровно на один шаг раньше, чем он.

В этом был весь фокус.

После шестидесяти лет опыта я уже мог угадать, когда человек блефует, по движению кадыка. Мог понять, когда он готов сдаться, по тому, как меняется дыхание. Мог определить, когда нервничает, по пальцам, плечам или же лёгкому наклону головы.

Котелок был не дурак, нет. Он был опытный торговец, с хорошим бюджетом, явно куда больше моего, и чёткой задачей. Но он был моложе и горячее, как бы это ни звучало.

Лот одиннадцатый: медная жаровня. Я вступил в торги с видом знатока, прищурился, изучая гравировку (гравировки не было, просто царапины). Котелок, не проверяя, перебил. Я довёл до полутора тысяч, он до двух. Я отступил, покачав головой с притворным разочарованием.

Лот пятнадцатый: набор салфеточных колец, серебро. Стартовая сто. Я поднял руку, Лавка в часах хмыкнула, Котелок перебил. Тысяча двести. Он уже откровенно бесился, не понимая, что ему делать, и я пользовался этим, загоняя его куда дальше от реальной стоимости, чем в начале.

Лот восемнадцатый: бронзовая чернильница. Стартовая — двести. Я поднимал по сто, спокойно. На тысяче двухстах заметил, как он сглотнул: верный признак потолка. Я поднял до тысячи трёхсот. Он, скрипнув зубами, ответил. Тысяча четыреста. Я опустил руку.

[Ты знаешь, что делаешь. Но будь осторожен. Если он поймёт систему полностью, начнёт пропускать.]

На двадцать втором лоте котелок попробовал играть зеркально. Он начал не просто отвечать, а поднимать резко и высоко, рассчитывая повторить мой трюк: слить противнику очевидный хлам за неадекватные деньги.

Я позволил ему вести, начав отвечать в его стиле, поднимая лишь по сотне. Он поднял сразу на пятьсот. Я поднял ещё на сто. Он поднял на тысячу, и я заметил: голову держит чуть выше обычного, подбородок вперёд, плечи развёрнуты. Торжество. Он думал, что ловит меня.

Пять тысяч он назвал с таким энтузиазмом, что было даже немного завидно. Но я видел, что на этот раз это был блеф. Он рассчитывал, что я машинально перебью еще раз, и после этого он откажется. Но я просто оставил руку лежать на колене.

— Продано, — сказал аукционист.

Котелок остался с очередными часами за пять тысяч, которые реально стоили не больше полутора. Он попытался улыбнуться, но получилось плохо.

На двадцать пятом лоте он попробовал снова, в этот раз тоньше. Начал торговаться за бронзовый канделябр, набавляя мелкими шагами, по двести, изображая сомнение. Копировал мою технику. Неплохо.

Но копия всегда проигрывает оригиналу: он сомневался по шаблону, а я сомневался по-настоящему (точнее, изображал настоящее сомнение, а это другой уровень мастерства).

Я перебил до двух тысяч, увидел, как он нервно облизнул губу (верный признак того, что контроль ускользает), и отступил.

Зал уже не перешёптывался, а откровенно за нами наблюдал. Несколько человек пересели ближе к нам. Женщина во втором ряду следила за торгами, сцепив руки на коленях, и при каждом «продано» чуть качала головой. Толстый антиквар с лорнетом откровенно наслаждался. Журналист (или оценщик) писал в записную книжку, не отрываясь.

Лоты с сорокового до шестидесятого были уже не мелочью, а действительно вполне дорогими предметами с начальными ставками по несколько тысяч. Вот только это означало лишь то, что цену на них можно было взвинтить до самых небес.

И, когда после очередного удара молоточка по кафедре я повернулся на котелка, понял, что он уже был откровенно красным от той особенной злости, которая накапливается, когда ты понимаешь, что проигрываешь, видишь как, но не можешь остановиться.

Он уже потратил больше пятисот тысяч, хотя общая реальная стоимость купленного составляла, по оценке Лавки и моим прикидкам, тысяч семьдесят. В среднем он переплатил в семь с лишним раз.

Аукционист объявил шестьдесят первый лот: дорожный несессер с расширенным пространством, кожа, латунные замки. Начальная цена — семь тысяч.

Я поднял руку.

Котелок посмотрел на меня, буквально трясясь всем телом. Потом встал, одернул сюртук, снял котелок, пригладил волосы, надел обратно. И пошёл к выходу.

Секунда тишины. Потом вдруг кто-то захлопал. Один человек, где-то справа. За ним второй. Третий. Через пять секунд хлопал весь зал.

Аплодисменты были негромкие, деловые, без восторженных криков. Это были аплодисменты людей, которые сами умеют торговать и знают, чего стоило то, что только что увидели.

Я не встал, не поклонился, не улыбнулся. Сидел на своём месте, с каталогом на коленях, и ждал, пока аплодисменты стихнут. Это произошло быстро: развлечение кончилось, началась работа.

Без котелка аукцион пошёл иначе. Конкуренция за лоты не исчезла, но напряжение ушло. Воздух в зале стал легче. Я покупал спокойно, без фокусов. Коллекцию минералов, все тридцать два ящичка, за восемь тысяч. Лавка, когда услышала цену, замолчала на три секунды, а потом тихо произнесла:

[Красивое, элегантное воровство.]

Я замечал, что несколько покупателей боролись со мной мягче обычного. Не из страха, скорее из уважения, ведь человеку, который только что провёл мастер-класс по торговле, принято уступать на полшага. Я этим не пользовался. Если кто-то хотел лот больше, чем я, я отступал. Репутация строится не на победах, а на том, как ты побеждаешь.

Женщина в шляпе перебила меня на серебряном подсвечнике. Я уступил без борьбы. Она кивнула мне через зал, коротко и уважительно, я кивнул в ответ. Молчаливый обмен любезностями. Торговое сообщество работало по своим правилам, и сегодня я в эти правила вписался.

Но при этом, когда меня что-то интересовало, никто уже не пытался торговаться просто чтобы попробовать свои силы, что играло мне на руку. Аукциону от этого, правда, были убытки, но с учетом того, сколько потратил котелок благодаря мне, аукционист даже не думал возмущаться.

[Лот сто сорок три. Линза Фишера, двойная рефракция. Пётр, это редкость. Бери за любые деньги. Но до трёх тысяч!]

Взял за тысячу восемьсот.

К концу аукциона я потратил чуть больше ста тысяч и купил двести двенадцать наименований. В другой ситуации это обошлось бы тысяч в сто пятьдесят. Разница в пятьдесят тысяч, которую я сэкономил, частично объяснялась отсутствием Котелка, частично тем, что другие покупатели мне вежливо уступали.

Финансовый итог дня: из ста восьмидесяти тысяч потрачено сто. Осталось восемьдесят, которые стоило отложить на выкуп товаров у клиентов.

Грузовой экипаж я нанял прямо у особняка. Возчик, молчаливый бородач в фартуке, помог загрузить ящики и не задал ни одного вопроса.

Я сидел рядом с возчиком и улыбался.

Из-за пожара я потерял, будем честны, триста тысяч. А котелок из-за меня — четыреста с гаком. Плюс пятьдесят тысяч экономии в качестве «платы за представление», плюс репутация, заработанная на глазах у тридцати антикваров и коллекционеров.

Последнее нельзя было посчитать в рублях, но за шестьдесят лет я усвоил: репутация конвертируется в деньги надёжнее любого банковского чека. После этого аукциона меня будут знать. Не как новичка, не как странного молодого человека в костюме-тройке, а как профессионала.

Где-то потеряешь, где-то найдёшь. Квартира сгорела, а лавка стала богаче. Виктор потерял деньги, его человек — лицо. Я был не против такого обмена.

Лавка встретила меня сиянием витрины и запахом тёплого дерева. Ася вышла на порог, увидела ящики и выразилась коротко:

— Опять?

— Ага, опять. Только в этот раз вдвое больше.

— Двести… — потянулась она к накладной.

— Двести двенадцать. Давай заносить.

Мы закрыли лавку (вывесили табличку «приёмка товара») и начали таскать, на этот раз с помощью возчика, которому я заплатил.

Следующие пять часов мы распаковывали, раскладывали и вносили товары в каталог. Лавка подсказывала, что куда ставить, чтобы и смотрелось лучше, и ей было удобнее. Ася записывала в тетрадь, уже не спрашивая, что к чему.

Проблема обнаружилась к последней четверти разгрузки: вещей было больше, чем места. Полки заполнились почти под завязку, а на полу еще оставалось несколько неразобранных ящиков. Торговый зал, и без того небольшой, стал откровенно тесным.

— Некуда уже девать, — констатировала Ася, стоя с ящичком минералов в руках.

[Пётр. Я могу расширить торговое пространство. Вытянуть зал вглубь, добавить стеллажи. Но это серьёзная перестройка. Мне придётся уснуть на двое суток, если не больше. Вход будет закрыт, но наглухо, никто не влезет. Но вам придется снять отель или квартиру на это время.]

Я покачал головой.

— Нет, — ответил я.

— Что «нет»? — переспросила Ася.

— Лавка предлагает расширить зал, но для этого нужно уснуть на двое-трое суток. В целом тоже может быть вариантом, но не сейчас. Мы потерпим тесноту, а вместо этого начни то расширение, после которого сможешь общаться с Асей.

Ася поставила ящичек на пол рядом с прилавком.

— Потерпим, — согласилась она, принимая такой выбор.

[Хорошо. Тогда тесноту оставляем. Но, Пётр, энергии от новых артефактов много. Мне хватит не только на это.]

— Что еще можешь предложить? — улыбнулся я.

Пауза. Лавка видимо подбирала слова. Потом выдала:

[Скажи мне, Пётр. Ты бы хотел, наконец, стать магом?]

— С этого момента поподробнее, — проговорил я, опускаясь на стул.

[Маги рождаются с предрасположенностью. Это не талант, а физиология: у магов от рождения есть структура в сознании, через которую проходит мана. Без этой структуры ты можешь выучить теорию, но не сможешь практиковать. Колдовство работает иначе, там другие принципы, но магия требует именно этого: врождённого «окна».]

— И у меня его нет, — сказал я.

[ Нет. Но через нашу связь я могу создать искусственное. Для начала не такое мощное, как врождённое, но рабочее. Ты, разумеется, не станешь боевым магом и не будешь двигать горы. Но ощущать ману, видеть её без монокля, минимально ею управлять, этого хватит.]

— Как это делается?

[Я перестрою часть нашей связи. Расширю канал, через который ты проводишь мою энергию, когда я чиню предметы через тебя. Сделаю его постоянным. Для этого мне нужен доступ к твоему сознанию, а значит, тебе придётся уснуть. Глубоко. На пару дней.]

— Неплохо, — протянул я.

[Может чуть больше. Тело будет в порядке, я прослежу. Но сознание будет занято, и разбудить тебя не получится.]

Я помолчал. За прилавком Ася перебирала флаконы, расставляя их по полкам. По моей половине диалога было мало что можно понять.

Стать магом. Хоть пока и не полноценным. Видеть то, что скрыто. Чувствовать то, что не чувствуют обычные люди. Какие могли быть сомнения?

— Давай, — просто ответил я.

* * *

Мы доработали день. Я оставил Асе инструкции, хотя она и так уже все отлично знала. Всё-таки работала в этой лавке на три месяца больше, чем я.

— Я не маленькая, — сказала Ася, когда я закончил.

— Знаю. Но я буду спать, и подстраховать тебя будет некому, не забывай об этом.

— Пётр, да я три месяца торговала одна, пока ты не появился. Справлюсь.

— Торговала в убыток.

— Да иди ты, — насупилась она.

Я улыбнулся, кивнул ей, поднялся по винтовой лестнице, вошёл в спальню. Затем разделся, лёг, натянул одеяло до груди.

[Готов?]

— Готов.

[Сейчас уснёшь. Не сопротивляйся.]

Меня окружило тепло. Мягкое, обволакивающее, поднимающееся от матраса, от стен, от самой ткани здания. Веки потяжелели.

— До встречи.

[До встречи, милый.]

Я успел подумать, что это похоже на наркоз, и уснул.

* * *

Первым вернулось обоняние. Я ещё не открыл глаза, но уже чувствовал: что-то изменилось. Запах дерева был прежним, знакомым. Но к нему добавился другой слой: не запах в обычном смысле, а ощущение присутствия чего-то, что пронизывало доски пола, стены, потолок. Как если бы воздух стал гуще и обрёл текстуру.

Видимо, это и была мана, о которой говорила Лавка.

Я открыл глаза.

Комната выглядела так же: кровать, тумбочка, шкаф, узкое окно, через которое падал дневной свет. Но поверх привычной картинки лежала ещё одна. Не золотистые нити, как через монокль, нет. Полнее. Объёмнее.

Монокль показывал один слой реальности, узкий, чёткий, ограниченный рамкой линзы. Это было другое. Сейчас я воспринимал ману не глазами, а всем сразу.

Слух уловил тихий гул на грани слышимости, пульсирующий, с ритмом, который совпадал с биением моего собственного сердца.

Кожа ощутила лёгкое покалывание, как от статического электричества, только мягче. Сильнее у головы, которая была ближе к стене (там, где сеть Лавки была плотнее), слабее у ног к центру комнаты.

Вкус: тёплый, медный, едва уловимый на кончике языка.

А еще я чувствовал саму Лавку. Ее стены будто пульсировали. Я чувствовал её нервную систему: густую сеть, которую раньше видел только через монокль, а теперь воспринимал целиком, всем телом.

Она была повсюду, в каждой доске, в каждом гвозде, в каждом стыке между кирпичами. Живая. И я был внутри неё, как клетка внутри организма, и впервые осознавал масштаб целого.

Сел на кровати. Голова была тяжёлой, тело ватным, а во рту пересохло. Но новое восприятие не зависело от самочувствия: оно работало фоном, непрерывно, без усилий. Отключить его было нельзя. Можно было только привыкнуть.

[Доброе утро, милый. Хотя правильнее сказать «добрый день». Ты проспал почти трое суток.]

— Трое? — повторил я хрипло.

Не ожидал, что это настолько затянется.

[Два дня и семнадцать часов, если точно. Процедура прошла хорошо. Как ты себя чувствуешь?]

— Как будто меня разобрали и собрали заново.

[Примерно это и произошло. Привыкнешь за день-два. Восприятие маны будет фоновым, оно не отключается. Со временем научишься его фильтровать.]

Я встал. Ноги держали, хотя и неуверенно. Оделся: привычный костюм-тройка, жилет, часы в карман, монокль в нагрудный. Пошел на кухню.

Здесь всё было как и раньше. Но теперь я чувствовал ману в каждом предмете: слабую, остаточную, впитанную от стен Лавки. Набрал воды в кружку: вода тоже имела привкус маны, чистый, прохладный, с лёгкой вибрацией. Поставил на плиту. Пока грелась, нашёл банку с молотым горьким, заварил. Горький с маной ощущался иначе, появилось послевкусие, которого раньше не было.

Спустился в торговый зал.

Ася стояла за прилавком и, увидев меня, расплылась в широкой улыбке.

— Доброе утро, спящая красавица, — сказала она.

— Три дня спал, — ответил я. — Действительно как принцесса Диснея.

— Чего? — не поняла она.

— Не важно.

— Ты храпел. Лавка говорит, что не храпел, но я слышала через стену, между прочим!

[Он не храпел. Он просто дышал интенсивно.]

— Синонимы! — отрезала Ася, явно тоже это услышав. Похоже, обещанная трансляция на других людей тоже была успешно активирована.

Это радует, теперь мне не придется работать передатчиком.

Я прошёл через зал, на ходу отмечая изменения: новым восприятием каждый артефакт на полке звучал иначе, пульсируя маной.

А в туалете я впервые посмотрел в зеркало. И замер.

На лице красовались нарисованные углём круглые очки (толстые рамки, дужки уходят за уши, старательно), кошачьи усы (шесть штук, по три с каждой стороны, аккуратные, ровные, с небольшим изгибом на концах) и слеза под левым глазом, крупная, чёрная, выразительная. Работа была тщательная, даже изящная: линии ровные, симметрия соблюдена. Кто-то рисовал не торопясь, с удовольствием, с художественным вкусом, прекрасно зная, что я не проснусь.

Я вышел обратно в зал.

— Ася.

— Да? — Невинный голос. Невинные глаза. Уголки губ, впрочем, дрожали.

— Это что за художества? — я обвел лицо пальцем пару раз.

На этом моменте она не выдержала. Хохот был такой, что Лиза на стене вздрогнула. Ася согнулась пополам, держась за прилавок, и смеялась до слёз. Она пыталась что-то сказать, но получалось только «ты бы видел…» и снова хохот.

И, неожиданно, к смеху колдуньи присоединилось тихое хихиканье Лавки.

— И ты, Брут? — поинтересовался я у потолка.

[Я была сообщницей. Признаюсь без раскаяния.]

— Предательница.

[Она была очень убедительна. И ты действительно выглядел смешно.]

— Три дня я лежал без сознания, доверив вам свою жизнь и здоровье, а вы нарисовали на мне усы.

— Не сразу, — простонала Ася сквозь смех. — Только на второй вечер. Я терпела двое суток! Два дня смотрела на твоё спящее лицо и сдерживалась! И решилась, только когда получила одобрение от Лавки.

[Это правда.]

— О, ну раз честно терпела, тогда конечно, — сказал я.

Ася снова захохотала. Лавка «хохотнула» уже не только «вслух», но и всем «телом»: короткая вибрация прошлась по стенам.

Они явно очень быстро сблизились после того как начали общаться без моего участия, и розыгрыш был доказательством. Лавка, которая три месяца назад швыряла в Асю хрустальными шарами, теперь была её сообщницей в рисовании усов на спящем хозяине.

Не скажу, что мне нравился итог, но это определенно был прогресс.

Я пошёл умываться. Уголь оттирался плохо, пришлось мылить лицо дважды и тереть полотенцем до красноты. Стоя над раковиной, глядя на своё мокрое отражение, я подумал о том, что обеих нужно будет проучить. Но не сейчас. Потом. Когда не будут ждать, хе-хе.