Глава 21

Голова металлического кота лежала на столе передо мной, и я разглядывал её, как делал это каждое утро последние две недели.

Потому что кот был сделан мастерски. Даже в виде обломка, оторванного от утраченного тела, голова производила впечатление: пластины подогнаны без единого зазора, шерсть имитирована тончайшей гравировкой, каждый ус из стальной проволоки, закручен с точностью, которую я оценил бы в сотые доли миллиметра.

Причем, вопреки моему первому впечатлению, он был сделан не из железа, а из какого-то другого металла, неожиданно легкого и прочного, но не из алюминия или титана. Лавка сказала, что это — ориалх — насыщенная маной бронза, лучший материал для магических артефактов.

Починить его я хотел с первого дня пребывания в этом мире. Это была уже профдеформация: я видел что-то сломанное и сразу же хотел это разобрать, понять как устроено, собрать и заставить работать.

Но для этого нужны были инструменты, которых в Лавке не было: набор часовых отвёрток, пинцеты, лупа на штативе, тиски, паяльник, и ещё десяток мелочей, без которых лезть внутрь было бы варварством. Да и заниматься всем этим в кабинете было неграмотно, для таких целей должна была быть мастерская.

Пока инструментов не было, кот служил объектом для медитации. Когда мне надо было очистить голову, я садился за стол, брал голову в руки и медленно поворачивал, рассматривая каждую пластину, каждый шов, каждый изгиб металла. Это успокаивало, настраивало на рабочий лад и давало ощущение непрерывности: я по-прежнему был мастером, просто временно лишённым мастерской.

[Доброе утро, милый. Опять кот?]

— Опять кот, — подтвердил я, поставив голову обратно на стол. — Когда-нибудь я его починю.

[Не сомневаюсь. Ты упрямый.]

Я усмехнулся.

За окном кабинета серело утро. Набережная Тихого канала была ещё пуста: торговцы не разложили лотки, рыбаки не вышли к парапету, и только кошка сидела на тёплом камне и умывалась. Внизу, в торговом зале, Ася готовила Лавку к открытию: я слышал, как она сдвигает витрину и щёлкает замками. Сема, судя по запаху жареного лука и горячего масла, колдовал на кухне.

Обычное утро, и мне оно нравилось.

Уже две недели прошло с того вечера, когда Сема появился у нас на ступеньках. За это время жизнь в Лавке изменилась достаточно, чтобы прежний уклад, когда нас было двое, стал казаться далёким воспоминанием.

На второй день я попросил Сему написать родителям. Он сел за стол на кухне, взял бумагу и долго думал, покусывая кончик пера, прежде чем начать. Написал коротко: «жив, здоров, нашёл Асю, нашёл работу, всё хорошо».

Я приложил свою часть на отдельном листе: представился, описал Лавку как респектабельное торговое заведение на набережной Тихого канала, спросил, не возражают ли они что я взял Сему на работу, и пожелал семье всего наилучшего. Запечатали, отправили.

Ответ пришёл через десять дней. Писал отец, почерком, похожим на Семин, только мельче и ровнее.

Нет, они не возражали. Наоборот, были рады, что сын нашёл работу и крышу. Просили одного: следить, чтобы Сема ни во что не вляпывался, потому что мальчик хороший, но доверчивый и иногда лезет куда не просят.

В конце была приписка матери, другим почерком, круглым и мягким: «Кормите его хорошо, он худеет, когда нервничает». Я сложил оба листа и убрал в стол. Родители Семы были нормальными людьми, и от этого на душе стало спокойнее.

Сема как работник оказался подарком с оговоркой: работы для него было мало. Лавка — это торговый зал, кабинет, кухня, спальни, кладовка. Товар расставлен, полки протёрты, пол вымыт, стёкла начищены: к десяти утра Сема заканчивал все мыслимые и немыслимые дела и начинал слоняться по залу, ища себе занятие.

Переставлял артефакты с полки на полку, перебирал кладовку, мыл окна, которые и без того были чистыми, полировал прилавок, который блестел с прошлого раза. Энергии в нём было больше, чем задач, и эта энергия требовала выхода.

Зато в одном он превзошёл все ожидания: на кухне. Сын трактирщиков, выросший между плитой и прилавком, Сема готовил так, что к обеду запах из кухни спускался в торговый зал и клиенты поводили носами.

Каши с маслом, пироги с капустой и яблоком, которые поднимались в печи ровно и золотисто, супы густые, наваристые, с правильным количеством соли и перца. На третий день он приготовил жаркое из свинины с овощами, и Ася, забыв о принципиальной холодности, попросила добавку. Сема в ответ аж расцвёл. Ася, осознав, что сделала, покраснела и молча ушла к себе. Но тарелку добавки потом вернула пустую.

С того дня готовил в основном он. Я не возражал: моя стряпня была сносной, но Семина превращала каждый прием пищи в событие. К тому же ему нравилось кормить людей.

На рынок он ходил сам, по утрам, до открытия, и возвращался с двумя полными сумками: мясо, крупа, овощи, зелень. Уже знал, где дешевле, знал, как выбрать, как торговаться с рыночными тётками, которые за версту чуяли неопытного покупателя и немедленно задирали цену.

Ася на кухне ему не помогала. Принципиально. Но однажды я заметил, что она стоит в дверном проёме и смотрит, как он раскатывает тесто для пирогов. Ася смотрела минуты две, потом поймала мой взгляд, фыркнула и ушла.

Его ухаживания за Асей продолжались. Без хамства, без пошлостей, без давления, без обид на отказы. Каждое утро Сема варил чай и нёс кружку Асе в комнату: стучал, ставил у двери, уходил.

Днём он всегда у неё спрашивал, не нужно ли чего: помочь с тяжёлым артефактом, сходить на рынок, подать что-нибудь с верхней полки. Вечером желал спокойной ночи и уходил к себе. Каждый день, без исключений, с постоянством, которое было бы пугающим, если бы не было таким искренним.

Ася в первую неделю посылала его каждый раз. «Отстань», «не нужно», «я сама», «уйди». Кружку с чаем один раз оставила нетронутой до вечера, принципиально. На следующее утро Сема принёс новую, свежую, и поставил рядом со вчерашней. Ася в итоге забрала обе.

К началу второй недели «отстань» превратилось в «ладно, поставь». Ещё через день она попросила Сему достать артефакт с верхней полки, потому что стремянка была занята.

Потом, однажды утром, открыла дверь, забрала кружку сама и сказала «спасибо». Негромко, не глядя в глаза, почти, между прочим. Сема весь день ходил с таким лицом, будто выиграл в лотерею. Ася заметила и сделала каменное выражение. Но «спасибо» на следующее утро повторилось.

Появятся ли у Аси чувства, я не знал. Скорее сомневался: одно дело принять чашку чая, совсем другое принять человека.

Но Сема был упорен так, как бывают упорны только по-настоящему влюблённые, а упорство, помноженное на время, иногда делает вещи, которые казались невозможными. Через полгода — год Ася могла измениться.

Торговля шла всё активнее. Прирост был не взрывным: в отдельно взятый день казалось, что ничего не изменилось. Но если сравнить неделю с неделей, разница ощущалась.

Выручка росла медленно.Появились постоянные покупатели, те, кто заходил каждые несколько дней «посмотреть, что новенького», и иногда покупали, а иногда просто стояли у витрины, разговаривали с Асей или Семой и уходили.

Один старик, бывший моряк, приходил каждый третий-четвертый день, ничего не покупал, пил чай с Семой и рассказывал истории про морские артефакты. Сема слушал с открытым ртом. Старик уходил довольный, а через неделю привёл племянника, который продал нам магический хронометр.

Новые клиенты приходили по рекомендациям, по тем ниточкам репутации, которые в торговле ценнее любой вывески.

И лучшей рекламой оказалась Ольга Старостина. По её наводке за две недели пришло больше десяти человек. Не все покупали, не все продавали, но каждый уходил, зная, что Лавка существует, и это было главное.

Одна клиентка, знакомая Ольги по работе, привела подругу, та привела мужа, а муж принёс старый компас с маной, оказавшийся навигационным артефактом конца прошлого века, который я купил за семь тысяч и продал через два дня за семнадцать с половиной.

Общее количество товаров постепенно уменьшалось, так как «артефакты нулевого класса» — по-местному, или «бытовые приборы» — на мой лад, постепенно раскупались, а на вырученные деньги мы покупали уже полноценные артефакты, которые стоили намного дороже и места, соответственно, занимали меньше.

И пять дней назад этого оказалось достаточно, чтобы Лавка накопила еще на одно расширение. Я помнил свое решение не добавлять пока новых комнат ради безопасности, но на сей раз пришлось сделать исключение и заказать еще одну спальню для Семы.

Потому что, как выяснилось уже в первую ночь, Сема храпел оглушительно. Неделю с хвостиком я просыпался ночью по нескольку раз, и был вынужден свистеть, щелкать и хлопать, чтобы он прекратил.

Ради здорового сна и моего психологического здоровья третья спальня была просто необходима. Ради максимальной безопасности, не только своей, но и Лавки, мы не стали снимать никаких отелей, а вместо этого устроили коллективную ночевку на первом этаже.

Мы втроём спустились в торговый зал со спальниками и подушками, улеглись между стеллажами. Лиза на стене смотрела на нас сверху с выражением снисходительного любопытства, потом закрыла глаза и сделала вид, что заснула вместе со всеми.

К утру Лавка выросла. Новая комната появилась как раз напротив кухни. Сема переселился и я, наконец, смог нормально выспаться.

С Лавкой Сема подружился мгновенно и крепко. Для нее он был идеальным жильцом: простой, искренний, без второго дна. Восхищался ею открыто, как ребёнок восхищается цирком. Каждое утро здоровался со стенами, благодарил за тёплый пол, гладил дверные косяки.

Однажды я застал его за разговором с лестничными перилами: он объяснял им, что натёр их маслом и теперь они будут блестеть. Лавка транслировала мне это в реальном времени, и я слышал в её голосе нежность, которую раньше замечал только когда она говорила обо мне.

[Я его обожаю!]

С какого-то момента Сема начал называть Лавку «Хозяюшкой». Произносил это ласково, уважительно. «Хозяюшка, доброе утро! Хозяюшка, спасибо за горячую воду. Хозяюшка, какой сегодня пол тёплый, спала хорошо?» Лавка, услышав это впервые, замолчала на целую минуту. Потом выдала:

[Милый, я его оставлю навсегда.]

Я не возражал. Сема заполнил в Лавке нишу, которую ни я, ни Ася не могли заполнить: нишу бесхитростной, безусловной привязанности. Я любил Лавку как партнёра. Ася уважала как соперницу. Сема обожал как дом, в буквальном, живом смысле. И Лавке это было нужно.

Мой собственный прогресс, к сожалению, был куда меньше. Дневник Воронова продвигался очень и очень медленно. Каждый вечер, после закрытия, я садился в кабинете и пытался расшифровать его пометки, ссылки, какие-то сокращения и анаграммы. Завел даже отдельный блокнот для этих расшифровок, но все равно получалось так себе.

С маной дела обстояли чуть лучше. При каждой удобной возможности, а таковых у меня на самом деле было очень немало, ведь всю работу взяли на себя Сема с Асей и я был нужен только для подтверждения крупных сделок, я практиковался.

Закрывал глаза, находил внутри себя ощущение тепла и покалывания, и пытался его направить. К нынешнему дню максимум, на который я был способен — это скрутить поток маны в неплотный, дрожащий шарик размером с грецкий орех, который рассыпался через несколько секунд.

Слабо. Но ещё две недели назад я не мог и этого. Прогресс, пусть и черепаший, давал надежду. Однажды вечером, в момент особой сосредоточенности, шарик продержался почти десять секунд и слегка засветился: бледным, зеленоватым светом, который я увидел не магическим, а обычным зрением, прежде чем он погас.

[Для твоего уровня неплохо, милый. Когда я стану сильнее и наша связь укрепится, ты сможешь значительно больше. Пока нужно просто привыкать к ощущениям.]

Я медленно привыкал.

Медитацию с котом прервала Лавка, вытаскивая меня из омута воспоминаний.

[Милый, внизу клиент. Хочет продать артефакт.]

Я отложил голову, вышел и спустился в торговый зал. За прилавком стояла Ася. Перед прилавком, лицом к ней, стоял клиент. Сема протирал дальнюю полку и поглядывал на посетителя.

Мужчина средних лет, представительный: тёмно-серый сюртук хорошего кроя, начищенные туфли, аккуратно подстриженная борода с проседью. Руки чистые, с ухоженными ногтями, это явно не рабочие руки. Держался он ровно, словно привык к вниманию.

Я подошёл, поздоровался, представился. Мужчина кивнул, назвал имя, которое я тут же забыл. Бывает: иногда имя проскальзывает мимо, не цепляясь за память, и причина не в рассеянности, а в том, что внимание занято другим.

Другим в данном случае было чувство. Неприязнь. Необъяснимая, беспричинная. Мужчина ничего плохого не сделал: был вежлив, спокоен, одет прилично.

Но что-то в нём, в повороте головы, в манере стоять, в том, как он окидывал взглядом полки, вызывало зуд. Ощущение неправильности, которому я не мог найти ни причины, ни формулировки.

Я подавил это чувство. Клиент есть клиент.

— Чем могу помочь? — поинтересовался я.

— Хочу продать, — мужчина положил свёрток на прилавок. — Наследство от дяди. Мне без надобности, а вещь, говорят, магическая.

История стандартная. Наследство, ненужный предмет, за который человек хочет денег. Я слышал такое три-четыре раза в неделю.

— Давайте посмотрим, — кивнул я.

Мужчина аккуратно снял мешковину.

На прилавке осталась лежать механическая ящерица. Длиной около полуметра от кончика носа до кончика хвоста. Корпус из потемневшей бронзы, пластины чешуи наложены одна на другую с ювелирной точностью: каждая чешуйка отдельная деталь, подвижная, на крошечном штифте.

Лапы с пятью когтистыми пальцами, суставы на шарнирах. Глаза из жёлтого стекла с вертикальными чёрными зрачками. Хвост длинный, гибкий, сужающийся к кончику, из десятков сегментов.

Красивая работа. Очень красивая. Я повернул ящерицу, осмотрел брюхо: люк обслуживания закрыт на четыре потайных винта, головки утоплены заподлицо. Лапы, сочленения, хвост: всё подогнано плотно, ни одного торчащего элемента. Вещь, сделанная с любовью к ремеслу. Мастер знал своё дело.

Мана была. Слабое, ровное гудение. Я достал монокль, вставил в глаз.

[Качественный артефакт, милый. Но, в отличие от птицы Вольского, не боевой, просто декоративный. Если активировать, будет ползать по полу, поворачивать голову, двигать хвостом. Красивая игрушка. Красная цена, учитывая качество работы и ману, тысяч пятнадцать.]

Я снял монокль и посмотрел на клиента.

— Артефакт интересный, но рынок на такие вещи узкий. Декоративные механизмы покупают коллекционеры, а их в Грозове немного. Могу предложить семь тысяч.

Стандартная стартовая цена, начало торга. Я ожидал возражений: человек в хорошем сюртуке обычно не соглашается с первым предложением.

— Годится, — сказал мужчина.

Без торга. Без паузы на раздумье. Просто «годится».

Я отсчитал деньги, передал. Мужчина пересчитал, убрал во внутренний карман. Кивнул, попрощался. Колокольчик звякнул. А я еще полминуты стоял и смотрел через витрину, как серый сюртук удаляется по набережной. Зуд не проходил. Даже усилился.

— Пётр Алексеевич, убрать ящерицу на полку? — спросил Сема, подойдя к прилавку.

— Пока нет.

Сема пожал плечами и вернулся к работе. Я взял ящерицу, отнёс наверх, в кабинет, и поставил на стол.

Ящерица выглядела безупречно: ни царапины, ни вмятины, ни следа износа. Для «наследства от дяди» она была подозрительно новой. Впрочем, магические артефакты не стареют так, как обычные вещи: мана консервирует материал, и бронза столетней давности может выглядеть как вчерашняя.

Я надел монокль и с помощью Лавки начал осматривать ящерицу заново. Медленно, сантиметр за сантиметром, от кончика носа до кончика хвоста. Каждую чешуйку, каждый шарнир, каждый стык.

[Милый, я уже говорила: артефакт качественный, но обычный. Мана движения, простой командный контур. Активировал, ползает. Деактивировал, замерла. Ничего необычного. Почему ты так на неё смотришь?]

— Не знаю, — честно ответил я.

[Интуиция?]

— Наверное.

[Интуиции я доверяю. Особенно твоей. Но на первый, второй и третий взгляд ничего подозрительного нет.]

Не видел ничего подозрительного и я. Ящерица лежала на столе, неподвижная, безобидная. Жёлтые стеклянные глаза смотрели в потолок. Всё в порядке.

Кроме зуда.

Я снял монокль. Посидел ещё несколько минут. Потом принял решение.

Вечером, после закрытия, мы поужинали на кухне. Сема приготовил гречневую кашу с грибами и жареным луком: рассыпчатую, с правильным количеством масла. Ася съела две порции и позволила Семе налить ей чай, что по нынешним стандартам было актом выдающейся щедрости.

После ужина ушла к себе. Сема помыл посуду, вытер стол, пожелал мне спокойной ночи и тоже отправился в свою комнату. Через пять минут из-за его двери донёсся первый раскат храпа, приглушённый двумя стенами и коридором. Терпимо.

Я не пошёл спать. Вместо этого ушел в кабинет, зажёг настольную лампу, сел за стол, развернув стул в другую сторону, ящерицу поставил на пол перед собой. Если она создана, чтобы ползать, пусть будет на полу. Приготовился.

И стал смотреть.

[Милый, ты серьёзно?]

— Серьёзно.

[Ты собираешься сидеть и смотреть на неподвижную ящерицу?]

— Да.

[Сколько?]

— Сколько понадобится.

Лавка помолчала.

[ Ладно. Ты хозяин. Но если уснёшь за столом, я не буду тебя будить, надо выспаться хотя бы так.]

Я не планировал засыпать, но через час стало тяжело. Тишина давила, лампа светила ровно, ящерица лежала на полу, и ничего не происходило.

Через два часа стало ещё тяжелее. Глаза слипались, голова клонилась, мысли начинали расплываться.

Я пил чай, который давно остыл. Ящерица лежала. Жёлтые стеклянные глаза смотрели в стену. Чешуйки блестели в свете лампы. Ничего не менялось.

К половине первого ночи я встал, сделал круг по кабинету, потянулся, присел дважды, разгоняя кровь. Сел обратно. Потёр глаза. Посмотрел на ящерицу.

В половине второго я начал откровенно сомневаться. Может, интуиция ошиблась. Может, зуд был просто антипатией к конкретному человеку, без связи с артефактом. Может, мужчина в сюртуке просто не знал цен и был рад избавиться от ненужной вещи. Может, я сижу посреди ночи, как дурак, уставившись на бронзовую игрушку, которая ничего не делает и делать не собирается, а утром у меня будет болеть спина, и глаза будут красными, и Ася скажет «ты странный», и будет права.

Но я остался.

Потому что чутьё, это единственное, что нельзя объяснить и нельзя проигнорировать. Можно проигнорировать логику, когда факты неполны. Можно проигнорировать мнение, когда аргументы слабы. Но если что-то внутри говорит «подожди», и источник голоса невозможно определить, ты ждёшь.

Два часа ночи. Глаза закрывались сами. Я заставлял их открываться. Они закрывались снова. Я считал чешуйки на спине ящерицы: одна, две, три, семь, четырнадцать, двадцать семь, сбился, начал заново.

Половина третьего. Кружка была давно пуста. За окном кабинета была непроглядная темнота, только фонарь на набережной отбрасывал жёлтое пятно на мостовую. Город спал. Канал плескался тихо, мерно, и этот плеск был единственным звуком, кроме тиканья моих часов на цепочке.

Что было целью мужчины, если не выручка?

Оставить ящерицу. Убедиться, что она останется здесь, в Лавке.

Может быть. А может быть, я придумывал на пустом месте, потому что устал и хотел спать, и воображение, лишённое контроля, начинало рисовать картины.

Три часа. Я моргнул. И в тот момент, когда мои глаза были закрыты, что-то изменилось.

Я открыл глаза. Ящерица вздрогнула. Едва заметно: лёгкое подёргивание корпуса, будто внутри сдвинулась пружина. Потом по бронзовому телу прошла волна маны, яркая, короткая, совсем не похожая на ровное желтоватое гудение, которое я видел днём. Это было другое: резкий, острый, колючий всплеск.

Ящерица подняла голову. Бронзовая шея выгнулась, чешуйки зашуршали друг о друга, тихо, как сухие листья. Жёлтые стеклянные глаза с чёрными вертикальными зрачками повернулись.

И посмотрели на меня.

Я сидел неподвижно. Кажется, даже не дышал. Ящерица смотрела. Зрачки, вертикальные чёрные щели в жёлтом стекле, сфокусировались на моём лице. Одна секунда. Две.

Потом она снова замерла. Мгновенно, будто выключили рубильник. Голова застыла в поднятом положении, глаза остановились, мана погасла. Ящерица снова стала тем, чем казалась весь день: неподвижной бронзовой фигуркой на полу кабинета.

Только голова теперь была в другом положении.

Она активировалась сама. Декоративный артефакт, который, по идее, нужно было включать и выключать рычажком на брюхе, только что поднял голову, посмотрел на меня, понял, что я наблюдаю, и снова замер. Как будто был пойман с поличным.

Я медленно выдохнул.

— Лавка, — сказал я тихо. — Ты видела?

[Что именно?]