Глава 4

Первым инстинктом было захлопнуть дверь, но Лавка вряд ли позволила бы мне так просто зайти в комнату, где находилось что-то опасное. Так что я пересилил порыв дернуть ручку на себя и внимательнее всмотрелся в непонятную штуку.

После пары секунд рассматривания у меня в голове щелкнуло. То, что я принял за непонятный кривой шарик с огромными пастью и сияющими глазами, оказалось деформированной несколькими сильными ударами металлической кошачьей головой: уши, нос, шерсть, выполненная мельчайшими штрихами, усы, правда, сохранившиеся только с одной стороны.

Пасть кота была широко раскрыта, челюсть уехала на бок, во лбу зияла глубокая трещина. Туловище в принципе отсутствовало. Но все равно, глядя на эту голову, я не мог не представлять, насколько аккуратным и изящным был этот железный котик «при жизни».

Я отпустил ручку, которую продолжал сжимать, подошел, осторожно взял голову, поднес к лицу, посмотрел в изумрудные глаза.

[Так не интересно. Я думала, ты испугаешься.]

— Чего же его пугаться, — улыбнулся я. — Смотри, какой хороший.

Надо бы изучить его подробнее. Вдруг эта статуэтка тоже окажется артефактом, и я смогу его продать.

* * *

Мы спустились обратно. Ася шла впереди, а я — за ней, обдумывая то, что узнал. Потом я остановился у прилавка и достал паспорт еще раз.

«Воронов Пётр Алексеевич. Год рождения — 1382-й от Первого Рассвета».

Под основными данными, мелким шрифтом, был указан адрес: «Грозов, улица Весенняя, дом 14, квартира 3».

— Ася, — позвал я.

— М?

— Ты знаешь, где улица Весенняя?

Она подошла, заглянула через плечо.

— Знаю. Это в Заречье, минут двадцать отсюда пешком. А что? — поинтересовалась она.

— Мне нужно сходить на этот адрес.

Ася странно посмотрела на меня.

— Сейчас?

— Да. — Я убрал паспорт в карман. — И надо, чтобы ты меня туда отвела.

— Ты не знаешь, где живешь? — хмыкнула она.

— У меня имеются некоторые пробелы в памяти.

Она фыркнула. Но сняла легкую куртку, висевшую у двери, и начала надевать её без лишних слов.

Я посмотрел на Лавку, то есть на стены, на потолок, на тёплый свет, падавший из окна.

— Мы ненадолго, — предупредил я. — Приглядывай тут за всем.

[Буду ждать. И будь осторожен, милый. Процесс закрепления твоей души полностью завершится только через несколько дней. Самый критичный момент уже прошел, но слишком сильного воздействия все равно следует избегать.]

Первое, что я увидел, выйдя за порог, был мост. Горбатый, каменный, с чугунными перилами, перекинутый через узкий канал в двадцати шагах от двери.

Вода в канале была тёмная, с маслянистым блеском. По набережной шла женщина с корзиной, на мосту стоял мальчишка и смотрел вниз.

Я остановился. Тело вышло на улицу впервые, но глаза увидели то, что помнили шестьдесят лет. Гранит набережных. Чугунные решётки. Дома в три-четыре этажа, со скошенными крышами и высокими окнами. Влажный ветер с запахом воды и камня.

Питер. Но не мой Питер, а другой, чуть иной, с вывесками на незнакомых магазинах и фонарями, в которых вместо лампочек мерцало что-то живое. Но ритм города, его дыхание, его манера стоять на воде — были теми же. Как будто кто-то взял мой родной город, стряхнул с него двадцать первый век и наложил поверх что-то совсем другое, но оставил кости прежними.

Всё вокруг выглядело словно на начало двадцатого века, если ассоциировать с моим прошлым. Только без войны на горизонте, а вместо большинства технологий была магия.

— Идём? — Ася уже спустилась по ступенькам и стояла на мостовой, щурясь от неяркого солнца.

— Идём, — ответил я, догнав её.

Мы пошли вдоль канала. Ася шагала быстро, привычно огибая прохожих. Я — чуть медленнее, не потому что не успевал, а потому что смотрел. Молодые ноги несли легко, без одышки, без привычного покалывания в коленях — и это давало возможность не следить за телом, а следить за миром.

Город жил. Жил по-своему, непривычно. Мимо нас прокатила повозка. Деревянная, с латунными накладками, но без лошади, двигавшаяся сама по себе, негромко гудя.

Из булочной через дорогу выплыл поднос с горячими булками и сам поплыл к столику на веранде, где сидел толстяк с газетой. Женщина у входа в аптеку протирала витрину тряпкой, которая выжималась сама, стоило отпустить.

Всё это было странно. Магия здесь выглядела не как чудо, а как привычный инструмент, уже встроенный в быт. Так выглядит электричество в мире, где к нему привыкли: никто не оборачивается на включённый свет.

Это мне нравилось. С инструментами я умел обращаться.

— Слушай, — сказала Ася, не оборачиваясь. — Можно вопрос?

— Можно.

— Ты правда не знаешь, где живёшь? Или ты просто проверяешь, поведу ли я тебя куда надо?

— Правда не знаю.

— И что продаёт лавка, тоже не знаешь?

— Нет.

— И по сторонам глазеешь так, будто все это видишь впервые?

— Ася, — сказал я. — Это допрос?

— Это здравый смысл. Мне не нужно быть гением, чтобы понять, что ты какой-то странный.

— И ты решила выяснить, чем именно.

— Я решила понять, с кем связалась.

Разумная девочка. Я бы на её месте спрашивал то же самое.

— Как я и сказал, у меня имеются некоторые пробелы в памяти. Временные. Надеюсь.

— Пробелы в памяти, — повторила она с таким выражением, с каким повторяют слово «бесплатно» на рынке. — Ага. Ладно.

Она замолчала, но я видел, что не поверила. Впрочем, давить не стала. Уже хорошо.

Мы свернули за угол, прошли через маленькую площадь с фонтаном, пересекли ещё один мост — этот был деревянный, с резными перилами и фонарями на столбах. Под мостом тихо шумела вода.

Я считал мосты. Три за десять минут. Город стоял на реках, как мой Питер — на Неве и её рукавах. Даже воздух пах похоже: сыростью, камнем и чем-то железным.

— Заречье, — сказала Ася, кивнув на ряд домов за каналом. — Район тихий, в основном здесь расположены жилые дома. Весенняя — вон та улица, направо.

Улица Весенняя оказалась узкой, но очень зелёной. Каштаны росли по обеим сторонам, дальше шли каменные тротуары, а за ними — невысокие жилые дома. Настоящий Петр жил очень неплохо.

Дом четырнадцать — трёхэтажный, с фасадом цвета тёмного песка и железными балкончиками.

Парадная была открыта. Пахло сыростью и кошками — некоторые вещи, видимо, не менялись ни в каком мире.

Третья квартира оказалась на втором этаже. Ключи нашлись в нижнем кармане куртки. Верхний замок открылся легко. Нижний заело, и пришлось подёргать — привычным жестом, который руки выполнили сами, раньше, чем я успел подумать.

Дверь открылась.

За ней было темно и тихо. Пахло пылью и закрытыми окнами.

Я нащупал на стене что-то, похожее на выключатель — небольшой латунный рычажок. Щёлкнул. Под потолком в коридоре зажёгся светильник, причём магический: матовый шар, внутри которого плавало тёплое свечение. Свет был мягкий, рассеянный, почти уютный, если бы уют не портила пустота.

Квартира была трёхкомнатной, хотя комнатки были настолько небольшими, что на ум тут же пришла мысль о перегородках и перепланировке. Комнаты, кухня, коридор — и ощущение, что тут никто не жил.

В прихожей висели крючки для одежды, но на них ничего не было. Обувная полка — пустая. На кухне — плита, раковина, стол, два стула. Ни чайника, ни кружки, ни хотя бы солонки. Кухонные шкафы тоже были пустые. Только в одном нашлась распечатанная пачка чая и жестяная банка с сахаром, наполовину полная.

— Тут не живут, так ночуют, — вынесла свой вердикт Ася. — И то нечасто. Странно, если ты тут прописан. Где тогда ты обычно живешь?

Она читала помещение правильно: я видел то же самое.

Первая комната — один только платяной шкаф в углу. Подоконник был широкий и пыльный. На нём лежала одинокая монета.

Вторая комната — спальня. Опять же, ничего кроме кровати и тумбочки. Кровать застелена, но подушка без наволочки. В тумбочке ничего не было.

Только третья комната оказалась плюс-минус «обитаемой», и то не за счет мебели. Стол — большой, дубовый, стоявший у окна. На нём царил хаос из разных книг, записных книжек, блокнотов, просто исписанных листов, а еще на нем стояло несколько предметов, которые я не смог опознать, видимо, какие-то особые приборы.

Записные книжки были в кожаных обложках, разного размера. Самая толстая — тёмно-коричневая, с застёжкой-ремешком. Я раскрыл её.

Почерк был мелкий, с наклоном влево. Записи шли на русском, но среди слов то и дело попадались символы — геометрические, угловатые, не похожие ни на что из моего прежнего опыта. Между записями встречались схемы, формулы, зарисовки каких-то устройств.

Я перелистал несколько страниц. Понять содержание с ходу не удалось — всё было слишком специальным, контекстным, касающимся сложной, явно не бытовой магии и чего-то, связанного с «преемственностью» — это слово встречалось в записях неестественно часто, а в некоторых местах автор заметок его дополнительно подчеркивал резкими, эмоциональными линиями.

— Что-то вспоминается? — спросила Ася с очевидной подколкой, заглянув через плечо.

— Пока нет.

Она взяла вторую книжку, пролистала.

— Тут формулы. Ритуалистика, кажется, но я таких обозначений не встречала. Может, шифр, — предположила она.

Третья книжка была тоньше и содержала, судя по всему, что-то вроде дневника — короткие записи с датами. Я открыл последнюю страницу с текстом.

«14-е протальника. Контур стабилен. Завтра будет первая попытка. Если расчёт верен, часы станут мостом. Если нет — пустая трата трёх месяцев. Но я почти уверен. Связь есть. Я её чувствую».

Я закрыл книжку и посмотрел на предметы на столе.

Их было четыре. Первый — что-то вроде латунного цилиндра с линзой на одном конце и гнездом с лапками-зажимами на другом.

Второй — плоская коробочка из тёмного металла с откидной крышкой, внутри лежал ряд крохотных стеклянных трубочек, наполненных жидкостями разных цветов.

Третий — прибор, напоминавший астролябию, только с дополнительными шкалами и символами на дисках.

Четвёртый — небольшое устройство из дерева и меди, похожее на настольные часы без циферблата: шестерни, рычажки, пружины, но назначение непонятное.

Последний предмет я задержал в руках дольше прочих. Повертел. Пальцы привычно ощупали механизм. Работа была тонкая. Не фабричная, а ручная. Кто бы это ни собирал, он знал, что делает. Хотя назначение устройства мне пока было неведомо, качество я оценить мог, и оно было высоким.

— Ася, ты знаешь, что это? — спросил я.

Она подошла, посмотрела на предметы, взяла цилиндр, повертела. Нахмурилась.

— Вот это, — она кивнула на астролябию, — похоже на спектральный определитель. Но модификация странная, я таких не видела. Остальное… — Она покачала головой. — Без понятия. Это не стандартное оборудование. Либо заказное, либо очень старое, либо…

— Либо?

— Либо самодельное. Но тогда тот, кто это делал, очень хорошо разбирался в зачаровании конструкций. Это не бытовые поделки.

Я осмотрел комнату ещё раз.

— Забираем все, — сказал я. — Книжки и приборы. Лавка возможно сможет их опознать.

— Во что складывать?

Хороший вопрос. Я огляделся ещё раз.

— Посмотри в прихожей, там был встроенный шкаф, может найдется что-то подходящее, — сказал я.

Ася вышла. Сам я отправился в первую комнату, к платяному шкафу.

Открыл дверцы и замер. На перекладине, в пыльных полотняных чехлах, висели костюмы. Я не видел чехлы насквозь разумеется, но понял, что внутри, безошибочно. Четыре штуки, один за другим. Я потянул за край ближайшего чехла, расстегнул, и ткань открылась.

Тёмно-синяя тройка. Шерсть, плотная, с едва заметной текстурой — не гладкая, а живая, как ткут вручную. Жилет — тот же тон, чуть светлее, с шёлковой спиной. Брюки были с правильной стрелкой, которая, судя по всему, пережила годы в чехле. Пуговицы — костяные. На внутренней стороне пиджака, в том месте, где обычно бывает бирка, была вышита монограмма: «В. И. Б.»

В — это, вероятно, Воронов. Но настоящий Петр был Алексеевич, так что пиджак не мог быть ни его, ни его отца.

— Может, тогда дед? — пробормотал я, проведя пальцем по вышивке.

— Ты о чём? — спросила Ася из-за плеча.

— Нашла что-нибудь? — сразу перевел я тему.

— Саквояжик. Небольшой, все не впихнется, но что-то можно и в руках понести.

— Хорошо, — кивнул я, продолжая изучать костюм.

Снял чехол со второго. Тёмно-серый, в тонкую полоску более легкий, летний. Третий — чёрный, строгий, с атласными лацканами, почти парадный. Четвёртый — коричневый, чуть более свободного кроя.

Все четыре были сшиты одной рукой, из хорошей ткани, с вниманием к деталям. Кто бы ни был этот В. И. Б. — он знал толк в одежде.

На нижней полке лежали галстуки — несколько штук, свёрнутых аккуратными валиками. Рядом — две пары туфель, классических, кожаных, с потёртыми, но ещё живыми подошвами.

Я посмотрел на всё это, и что-то внутри меня расправлялось. Всё-таки шестьдесят лет я одевался подобным образом. Не потому что требовал этикет — потому что так было правильно. Костюм-тройка, галстук, карманные часы на цепочке, начищенные туфли.

Катя всегда смеялась: «Петенька, ты в мастерскую идёшь, не в театр». А я отвечал: «Мастерская — это и есть мой театр». Она качала головой, но сама же каждое утро поправляла мне галстук.

Я снял эту нелепую кожаную куртку с бляшками и кучей карманов. Стянул сапоги и штаны.

— Эй, — Ася отвернулась. — Предупреждать надо!

— Отвернулась — значит, предупреждать не обязательно, — сказал я, уже стягивая что-то вроде тонкого блейзера.

Взял чехол, достал костюм, временно положил на полку рядом с галстуками, повесил на вешалку блейзер, штаны и куртку.

Рубашка нашлась там же, в шкафу, — белая, хлопковая, чуть пожелтевшая от времени, но целая. Размер был близкий: прежний владелец, этот В. И. Б., был, судя по всему, почти одного телосложения с нынешним мной, только чуть уже в плечах. Наверное, правда дедушка.

Застегнул рубашку. Надел брюки, они сели чуть свободные в поясе, но вполне терпимо, тем более что можно было потом купить подтяжки. Жилет. Пиджак. Рукава были правильной длины — манжеты рубашки выглядывали ровно на сантиметр.

Потом надел галстук. Тёмно-бордовый, шёлковый, с мелким рисунком. Руки завязали виндзор сами.

Последнее: часы. Я достал их из кармана куртки. Серебряный корпус, рубин на крышке, тихое «тик-так». Пропустил цепочку через петлю жилета и спрятал часы в специальный кармашек.

— Можно поворачиваться? — спросила Ася.

— Можно.

Она повернулась. Я стоял перед ней — двадцатидвухлетний парень в костюме-тройке с чужого плеча, с карманными часами на цепочке и галстуком, завязанным идеальным узлом. Ботинки, к сожалению, были чуть великоваты, и это было не решить подтяжками, но носить было можно, и это точно было куда лучше сапог.

— Ну? — спросил я.

— Ты выглядишь как дед.

— Спасибо, — ответил я совершенно серьёзно.

— Это не комплимент!

— Для меня — комплимент.

Она фыркнула еще раз, но отвела взгляд. Я заметил, что щёки у неё чуть порозовели, и решил не комментировать.

Мы аккуратно уложили приборы в саквояж, и туда же отправились галстуки. Я перекинул через руку три оставшихся чехла, в саму ее взял вторую пару туфель. Записные книжки положил сверху. Застегнул саквояж. Место не нашлось только для самого большого прибора — «астролябии».

— Готово. Идём обратно, — скомандовал я.

Однако, когда мы подошли к двери, внезапно раздался звонок. Кто-то пришёл.