Глава 6

— Зачем тебе часы?

[Когда ты уходишь, я не вижу и не слышу, что с тобой происходит. Я чувствую тебя, пока ты внутри, но за стенами — слепа и глуха. Это… неприятно. И опасно. Если я напитаю часы от накопителя, они станут чем-то вроде моих глаз и ушей. Через них я смогу видеть и слышать то, что видишь и слышишь ты. Не все время — только когда они при тебе, и их надо будет подзаряжать, но все-таки это лучше, чем ничего.]

Я достал часы из кармана жилета. Положил их на шкатулку — крышкой вниз, рубином к дереву. Жемчужина в гнезде мигнула.

У меня не было причин не доверять Лавке, всё-таки она подарила мне вторую молодость и новое, интересное ремесло.

— Сколько это займет?

[Час-полтора. К тому времени, как вы вернетесь, будет готово.]

— Хорошо. Ася, пошли.

* * *

Кафе нашлось через два квартала — маленькое, угловое, с деревянной вывеской «Мельник готовит» и запахом жареного лука, который тянулся от двери через всю улицу.

Внутри — пять столов, стойка, за которой стояла женщина средних лет с красными руками и добрым лицом. На стене висело меню, написанное мелом на черной доске.

Я изучил доску. Щи — двадцать семь рублей. Каша с мясом — пятнадцать. Пирог с капустой — семнадцать. Чай — восемь. Кофе — десять.

Цены были понятные — примерно как столовая в моем Питере, если помножить на десять. Место честное, без претензий.

— Что будешь? — спросил я у колдуньи.

— Щи. И пирог. И чай, — сказала Ася тоном человека, который заказывал бы и четвертое, если бы не стеснялся.

— Два раза щи, два пирога, чай и кофе, — сказал я женщине за стойкой.

Мы сели у окна. Ася молчала, пока не принесли еду. Потом молча ела — быстро, жадно, стараясь не показывать, насколько она голодна, и не преуспевая в этом ни капли.

Я не торопил. Сам ел медленно, разглядывая улицу. Повозки, прохожие, фонари с живым мерцанием внутри. Молодое тело принимало еду с какой-то почти звериной благодарностью, я даже чувствовал, как тепло от щей разливается по животу, как пальцы перестают подрагивать.

Оказывается, я тоже был голоден. Просто не замечал, ибо привык не замечать за шестьдесят лет, когда обед регулярно откладывался на «потом», а «потом» превращалось в «завтра».

Катя в такие моменты всегда ругалась. «Петенька, ты опять не обедал». «Петенька, ты дождешься, что я приду к тебе в мастерскую и буду кормить с ложечки». Она бы сейчас посмотрела на меня и сказала: «Ну вот, видишь, и в другом мире ничего не изменилось».

— Слушай, — сказала Ася, отодвинув пустую тарелку. — Я не буду делать вид, что не замечаю.

— Чего именно?

— Ты спрашивал, сколько стоит хлеб. Ты не знаешь, где живешь. Ты назвал кофе «кофе», а не «горький», как его называют все нормальные люди. — Она загибала пальцы. — И ты завязал галстук так, будто делал это каждый день всю жизнь, хотя галстуки в Грозове носят только похоронные агенты.

Я отпил кофе. Он был, кстати, неплох — крепкий, чуть горьковатый, без молока. «Горький», значит. Ладно, запомню.

— К чему ты ведешь?

— К тому, что «пробелы в памяти» — это вранье. Ты не помнишь мелочей, но при этом прекрасно умеешь торговаться, разбираешься в людях, знаешь, как вести себя с полицией, и читаешь клиентов как открытую книгу. Так не бывает. — Она помолчала. — Мне не нужна вся правда. Но мне нужно хоть что-то настоящее. Потому что я связала себя с лавкой на три года, и мне хотелось бы знать, что человек, который мне приказывает, хотя бы понимает, куда идет.

Я помолчал. Посмотрел на нее. Девчонка, но не дура. И опасения у нее были справедливыми.

— Хорошо, — сказал я. — Кое-что я помню. Даже больше, чем должен.

Она выпрямилась. Глаза стали внимательными, цепкими.

— У меня есть… скажем так, чужие воспоминания. О другой жизни, другом городе, другом быте. Мне просто нужен контекст.

— Ты их получил из тех часов? — подумав, спросила она.

— Вроде того.

— Что-то ты все-таки темнишь, — погрозила она мне вилкой.

— Ты тоже не открытая книга, но я же не докапываюсь, например, откуда ты узнала про лавку.

— Ладно… — протянула она. — Справедливо.

Ася посмотрела на меня. Потом — в окно.

— Ты странный, — сказала она. Во второй раз за день.

— Ты повторяешься, — заметил я.

— Потому что ты не перестаешь быть странным. — Она помолчала. — Спасибо за обед. Серьезно.

Я кивнул. Оставил на столе деньги за двоих, с небольшими чаевыми, и мы вышли.

* * *

Лавка встретила нас тишиной. Я подошел к полке, на которой стояла шкатулка-накопитель. Часы лежали сверху, на крышке — теплые, тяжелые, с каким-то новым ощущением, которого раньше не было. Как будто внутри, помимо механизма, появилось что-то еще.

Я взял их в руку. Прикрепил цепочку к жилету, спрятал в карман.

[Слышишь меня?]

— Слышу, — отозвался я.

[А теперь выйди за дверь.]

Хм, интересно, что она задумала.

Я спустился по ступенькам, открыл дверь, шагнул на мостовую. Сделал три шага и остановился.

[Вижу! Вижу канал, мост, мальчишку на набережной. Слышу воду и повозку. Милый, это работает!]

В голосе Лавки звучал восторг ребенка, впервые выглянувшего в окно. Впрочем, она двадцать пять лет ничего не видела, кроме собственных стен. Так что не удивительно.

— Рад, что помог, — улыбнулся я.

В этом было что-то настолько простое и человечное — радость от солнца, от воды, от чужих голосов, что на мгновение я забыл, что разговариваю с магическим зданием.

[Спасибо. Ты даже не представляешь, как это… как это много.]

Голос Лавки дрогнул. Я не стал отвечать, просто постоял еще секунду, давая ей посмотреть.

— Ася, пошли. Где тут можно узнать чей-то адрес? — спросил я у колдуньи.

— Справочное бюро, — вздохнула она, делая вид, что делает мне одолжение и не замечает того, что я не знаю еще одного очевидного факта.

Справочное бюро нашлось на ближайшем перекрестке — маленькая контора с вывеской «Городской справочный центр» и окошком, за которым сидел сонный клерк.

За десять рублей он выписал мне список оценщиков магических артефактов с адресами — семь контор, разбросанных по городу.

— Три в центре, — Ася заглянула в список. — Два в Заречье. Один на Портовой, это далеко. И один за Медным мостом, минут десять топать на своих двоих.

— Начнем с ближних.

Мы пошли. Лавка молчала, но я чувствовал ее присутствие.

— Расскажи мне про город, — попросил я негромко, когда мы свернули на широкий бульвар с каштанами. — Ты помнишь его?

[Помню. Когда я была в лучшей форме, то могла видеть на сотни метров во все стороны. Потом, по мере того, как из меня уходила магия, радиус уменьшался. Сейчас я не вижу дальше края тротуара перед входом. Мой город был другим. Тише. Меньше. Повозки были все с лошадьми, а магических фонарей на улицах не было — только масляные. Зато река пахла рыбой, а не маслом. И на этом бульваре по вечерам играл оркестр.]

— Оркестр? — удивился я.

[Духовой. Каждую пятницу, с весны до осени. Рита ходила слушать, когда была молодой, и мы слушали вместе. Все время просила устроить ей балкон на втором этаже, чтобы самой слышать музыку. Я пыталась — но создание чего-то нового без хозяина невозможно.]

— А что еще было на этом бульваре?

[Книжная лавка. Рита ходила туда и возвращалась с такой стопкой, что еле несла. У нее вся спальня была в книгах. Когда она состарилась и перестала ходить, я каждый вечер переворачивала ей страницы.]

— Ты переворачивала ей страницы? — я не совсем понимал, как такое возможно.

[А что такого? Я же могу двигать предметы!]

Я представил это: старая женщина в кресле, на коленях — книга, а страницы переворачиваются сами. Уютная картинка. И грустная, потому что после Риты никого не осталось.

— Мне жаль, что тебе пришлось так долго быть одной, — сказал я.

[Спасибо. Но это не было так, как если бы я сидела взаперти. Я спала. Почти все время. Это было… как зима. Длинная, темная. Но я знала, что когда-нибудь весна будет. И она пришла.]

Ася шла рядом, молча. Она, разумеется, слышала только мою половину разговора, но научилась не перебивать.

— Лавка вспоминает старый Грозов, — сказал я ей. — Духовой оркестр на бульваре, книжную лавку.

— Духовой оркестр? — Ася приподняла брови. — Это когда было?

— Не уверен, около ста лет назад?

— Ого. Она прямо хорошо помнит.

[Я помню всё. Каждого человека, который ко мне заходил. Каждую вещь, которая стояла на полках.]

— Она помнит всё.

Ася задумчиво посмотрела на меня.

— А тот город, что помнишь ты, — сказала она вдруг, тихо, чтобы прохожие не слышали. — Он похож на этот?

Я не ожидал такого вопроса. Помолчал, подбирая слова.

— Похож и не похож. Город, в котором я жил, тоже стоял на воде. Реки, мосты, ветер с воды. Это все мне знакомо. Но магии там совсем нет.

— Без магии? — Ася нахмурилась. — Как это вообще работает?

— Работает. Просто по-другому.

— И ты… сколько у тебя таких воспоминаний?

Я покосился на нее. Она шла, засунув руки в карманы куртки, и смотрела под ноги.

— Много, — сказал я. — Достаточно, чтобы научиться завязывать галстук.

Она чуть усмехнулась.

— И чтобы научиться уходить от вопросов?

— И это тоже.

* * *

Первая контора оценщиков располагалась на Парадной улице — название говорило само за себя. Фасад отделан мрамором, двери из полированного дуба, латунная табличка с гравировкой: «Артемьев и партнеры. Магическая оценка и экспертиза. С 1298 года от Первого Рассвета».

Я даже не стал заходить. Через витрину было видно приемную: ковры, кожаные кресла, секретарь в безупречном костюме. Очередь из трех человек, каждый из которых выглядел так, будто мог купить нашу лавку вместе с содержимым и сдачу не попросить.

— Не наш уровень, — сказал я.

— Согласна, — кивнула Ася. — Цены там, наверное, как моя годовая зарплата.

— У тебя нет зарплаты.

— Вот именно!

[Красивая контора. В мое время тут была кондитерская.]

Вторая контора — «Магическая палата оценки Грозова» — занимала этаж в казенном здании. Серые стены, серые двери, серые лица в очереди. Я зашел, увидел двадцать человек, талоны с номерами и табличку «Среднее время ожидания — 4 часа». Вышел.

По пути к третьей конторе мы шли через Кузнечный переулок — узкий, мощеный, с мастерскими по обеим сторонам. Из одной доносился стук молотка, из другой — шипение чего-то горячего, опущенного в воду. Пахло горелым металлом и углем.

[Кузнечный! Он совсем не изменился. Вон та мастерская — на ее месте работал Дормидонт. Старый кузнец, руки были как лопаты, но мастер каких поискать. Делал мне кочерги для камина и всякую такую утварь. Предлагал моему хозяину сделать мне решетки на окна, но смысла в этом не было — мои стекла также прочны, как и стены, к тому же я не люблю ограничения.]

— А что ты любишь? — спросил я.

[ Свет. Людей. Когда по утрам открывается дверь и заходит первый покупатель — и с ним врывается ветер, и уличный шум, и запах свежего хлеба из пекарни через дорогу. Вот это я люблю.]

— Через дорогу от тебя есть пекарня?

[Была. Не знаю, есть ли сейчас. Посмотришь, когда вернемся?]

— Посмотрю.

— Ты так разговариваешь с ней, — вдруг сказала Ася, — как будто она — человек.

Я обернулся. Она смотрела на меня, чуть наклонив голову.

— А она — не человек? — спросил я.

— Она — здание.

— Здание, которое помнит каждого, кто в него входил. Которое переворачивало страницы старой женщине, потому что та уже не могла сама. Которое двадцать пять лет ждало в темноте, веря, что когда-нибудь все начнется заново. — Я помолчал. — Знаешь, я помню очень много людей, которые были куда менее живыми, чем она.

Ася промолчала. Но я заметил, что когда мы проходили мимо следующего дома, она бросила короткий взгляд на стену. Словно посмотрела на это здание уже иначе.

Третья контора оказалась на первом этаже жилого дома. Вывеска от руки: «Оценка всего. Дешево. Быстро». Дверь была приоткрыта, внутри пахло кошками и дешевым табаком. На стене висел сертификат, но рамка была треснута, а текст — выцветший до нечитаемости.

— Нет, — сказал я.

— Откуда ты вообще знаешь, что искать? — спросила она, когда мы пошли дальше. — Ты же ни разу в жизни не нанимал магического оценщика.

— Не нанимал, — согласился я. — Но конторы везде одинаковые. Принцип не меняется, это в природе людей. Если контора слишком шикарная — ты платишь за шик, а не за работу. Если слишком бедная — значит, клиенты не возвращаются, а это плохой знак. Нужна середина. Чистая, рабочая, без ковров и без кошек.

— А кошки при чем?

— Кошки — это запах. А запах — это отношение к пространству. Человек, который не замечает, что его контора пахнет кошачьей мочой, не заметит и ошибку в экспертном заключении.

Ася помолчала.

— Странная логика, — сказала она наконец. — Но, кажется, рабочая.

Четвертая контора была закрыта. На двери висела записка: «Ушел на обед. Буду во вторник». Сегодня была среда.

— У меня ощущение, что он ушел не на обед, а в запой, — хмыкнула Ася.

[Согласна.]

— Лавка того же мнения, — перевел я.

Ася усмехнулась.

— Остался один неподалеку, за Медным мостом, — сказала она, сверившись со списком. — «А. К. Вольский. Оценка магических конструкций и артефактов». Знакомая фамилия, кажется, слышала на рынке. Вроде бы нормальный.

— Пойдем.

По дороге мы пересекли площадь с памятником — кто-то верхом на чем-то, я не стал разглядывать. Потом спустились к набережной. Вода была темная, густая, с радужной пленкой у берега.

[Знаешь, что мне нравится в тебе, милый?]

— Что? — шепнул я.

[Ты не торопишься. Другой на твоем месте бегал бы по городу, хватаясь за голову. А ты идешь, смотришь, слушаешь. Как будто у тебя впереди сто лет.]

— Может быть и сто, — сказал я, улыбнувшись. — Мне ведь двадцать два.

[Это правда. Надо же. Я как-то не подумала об этом. У нас впереди годы и десятилетия!]

— Раньше этой мысли не было?

[Мой первый хозяин уже был старым, когда меня построил. Я никогда не видела его юным. А Рита была скорее подругой. Сколько бы она ни прожила во мне, я не могла, да и не хотела относиться к ней, как к хозяйке. Так что я правда рада, что нас еще столько ждет впереди.]

Мы перешли через Медный мост — красивый, кованый, с чугунными грифонами на перилах.

[Этот мост я помню! Только грифоны были другие — старые, с позеленевшей бронзой, и у одного не хватало крыла. Рита рассказывала, что крыло отбил пьяный извозчик, и потом весь город спорил, надо ли его чинить или оставить так, потому что однокрылый грифон стал чем-то вроде местной достопримечательности. В итоге, видимо, заменили всех.]

— Грифоны тут раньше были другие, — сказал я Асе. — У одного не хватало крыла. Пьяный извозчик отбил.

— Откуда ты… — она осеклась. — А, Лавка. — Она посмотрела на мой карман, где тикали часы. — Она прямо через них видит?

— Через меня, скорее.

— Жутковато. Такое ощущение, что у тебя все время кто-то стоит за плечом.

[Передай ей, что стоять за плечом — это грубо, а вот сидеть в кармане — очень даже ничего.]

— Лавка говорит, что сидеть в кармане — вполне достойно.

Ася закатила глаза, но уголок рта дрогнул.

Улица за мостом была тихая, почти пустая. Деревья, низкие дома, мастерские.

Контора Вольского занимала первый этаж углового здания. Аккуратная дверь, чистая вывеска, матовое стекло в окне. Именно то, что я искал: середина, которая означает компетентность без жадности.

Я уже протянул руку к двери, когда изнутри донесся грохот. Что-то тяжелое упало, зазвенело стекло. Потом — второй удар, глуше, и звук, с которым что-то деревянное врезается в стену.

Ася отшатнулась.

— Уходим, — сказала она быстро. — Это не наше дело.

[Милый. Я чувствую магию. Довольно мощную.]

Изнутри донесся крик человека, едва увернувшийся от чего-то тяжелого. И сразу за ним — металлический лязг, как будто кто-то стучал медным молотком по кастрюле.

— Ты что, не слышал? — Ася схватила меня за рукав. — Там драка!

— Слышал, — сказал я. — И слышу. Там драка. А еще отличный способ получить услуги оценщика без очереди.

Я открыл дверь.

Контора Вольского была небольшой. Стулья опрокинуты, со стола сметены бумаги, на полу валялись осколки стеклянной колбы и лужа чего-то фиолетового.

За стойкой, прикрывая голову папкой с документами, сидел на корточках мужчина лет пятидесяти — лысеющий, в очках, в жилете поверх рубашки с засученными рукавами.

Рядом с ним, прижавшись к стене, скорчился молодой парень — видимо, ассистент, — бледный до зелени. Оба смотрели вверх.

Я тоже посмотрел туда.

Под потолком, описывая злые, стремительные круги, летала птица. Причём какого-то неизвестного в природе вида. Видимо, потому что она была механическая.

Латунная, размером с крупного голубя, по виду что-то среднее между орлом и ласточкой, с распахнутыми крыльями, на каждом из которых было по полсотни отдельных чешуйчатых перышек, двигавшихся независимо друг от друга. Глаза — два красных камня, горящих яростным, нехорошим светом.

Птица описала круг, сложила крылья и спикировала.

Мужчина в очках вскрикнул и нырнул глубже за стойку. Птица врезалась когтями в папку, которую он держал над головой, продрала картон насквозь, взмыла обратно к потолку и заложила новый вираж. Крылья щелкали. Каждый взмах был как отдельный механический аккорд.

— Закройте дверь! — заорал мужчина из-за стойки, заметив меня. — Ради всего святого, закройте дверь, она не должна вылететь на улицу!

Я закрыл дверь у Аси перед носом. Ей все равно нельзя было колдовать на людях, а без магии она мало чем могла бы мне помочь. Так что она осталась на улице.

Птица заметила меня. Она зависла под потолком, чуть покачиваясь на латунных крыльях, и смотрела на меня с тем выражением, которое, будь она живой, я бы назвал оценивающим.

Я смотрел на нее. Тонкая работа.

Каждое перо — отдельная деталь, соединенная с рамкой крыла на микроскопическом шарнире. Корпус — литой, но с ручной доводкой, я видел следы напильника на стыках.

Шестерни внутри были маленькие, работающие с тем едва слышным, ровным гулом, который говорит о правильно подобранных передаточных числах.

Голова крепилась на шарнирном подвесе, позволяющем крутить ей на триста шестьдесят. А ведь она еще была магической и летала.

Кто бы это ни сделал — сделал великолепно. Даже если эта штука собиралась в ближайшие секунды вцепиться мне в лицо, я не мог не оценить качество.

Птица щелкнула клювом. Качнулась. Сложила крылья на пол-оборота — готовясь к пике.

— Что будем делать? — спросил я.

[Не смей! Не подходи к ней!]