Глава 7

Птица секунду висела под потолком, покачиваясь на латунных крыльях, и смотрела на меня красными глазами. Я смотрел на неё. Между нами было метров пять и тишина, если не считать мерного щёлканья шестерёнок в её грудной клетке.

Потом она резко спикировала, и я с большим трудом увернулся, благо, новое молодое тело слушало мозг куда лучше старого старого.

— Можешь её проанализировать? — шепнул я.

[Нет. Я вижу и слышу через часы только то, что видишь и слышишь ты. Анализировать магию на расстоянии я могу только внутри собственных стен. Здесь — я слепа. Пожалуйста, выйди уже отсюда!]

Выходить я не собирался. Но и стоять столбом тоже не стоило — сова явно решала, атаковать ли нового гостя.

— Тихо, — сказал я. Не птице, хотя и ей тоже. — Все тихо. Никто никуда не бежит.

Мужчина за стойкой — Вольский, надо полагать — осторожно выглянул поверх обломков папки.

— Вы с ума сошли, — прошипел он. — Она когтями обшитый кожей картон рвёт, как бумагу. Она вам руку вскроет до кости!

— Расскажите мне, что произошло, — спокойно сказал я, не отрывая глаз от птицы, после виража в мою сторону начавшей хаотично летать по комнате, то и дело нападая на случайные предметы интерьера. — Откуда она у вас?

— Принесли вчера на экспертизу. Хозяин сказал, что это семейная реликвия, хочет узнать стоимость. Она стояла на насесте, — он кивнул на опрокинутую деревянную подставку в углу, — совершенно спокойная. Выключенная. Я ушёл на два часа к клиенту, вернулся — а она крушит мне контору!

Птица дёрнула головой на его голос. Вольский тут же нырнул обратно под стол.

— Два часа, — повторил я. — То есть она активировалась, пока вас не было. Кто оставался?

— Игнат! Игнат, расскажи господину, что случилось.

Парень — молодой, веснушчатый, с прилипшей ко лбу чёлкой — сглотнул.

— Ничего, — быстро сказал он. — Я ничего не делал. Она сама включилась!

Врал. Тут понятно было еще проще, чем с Тимофеем. Но прямо сейчас был не момент для допроса — птица снова начала снижаться и опасно зыркать глазами в мою сторону.

Я медленно, не делая резких движений, отступил к стене и поднял с пола толстый каталог в кожаном переплёте. Держал перед собой, как щит.

Птица спикировала.

Я шагнул вправо. Когти прочертили по корешку каталога несколько глубоких борозд, после чего птица снова взмыла, ударившись крылом о стеллаж. С полки посыпались какие-то маленькие коробочки.

Но за ту секунду, пока она была рядом — так близко, что я почувствовал, как от неё пахнет нагретой латунью и машинным маслом, — я успел увидеть то, что в этом совершенном механизме было несовершенно.

Правое крыло — полный набор перьев, каждое на своём шарнире, плавно двигались при каждом взмахе. Я видел, как шарниры держат нагрузку: ни одно перо не болталось, ни одно не люфтило. Работа была чистая, с той степенью ответственности мастера, которая исключает случайные поломки.

Но на левом крыле было пятьдесят два пера. Третье от конца в самом нижнем ряду — отсутствовало. Шарнирное гнездо было пустым.

— Игнат, — сказал я, не отрывая глаз от птицы, которая закладывала новый вираж. — У неё не хватает пера в левом крыле. Где оно?

Тишина.

— Игнат, — сказал я настойчивее.

— Я не… — начал он.

— Перо, — повторил я. — Если ты его выломал, тебя привлекут к ответственности за порчу имущества и хозяин птицы, и твой начальник. Плюс создание угрозы жизни. А это, думаю, не то, чем хочет заниматься молодой ассистент в начале карьеры.

Парень позеленел.

— Я просто хотел погладить, — выдавил он. — Она была такая красивая. Я потрогал крыло, а перо… оно вроде как поддалось и выскочило. А она сразу включилась и начала…

Поддалось. Шарниры такой конструкции и качества не «поддаются». Парень либо тянул со всей дури, либо использовал инструмент. Но вдаваться в это сейчас я не стал.

— Перо, — повторил я в третий раз.

Он сунул руку в карман фартука и вытащил маленькое латунное пёрышко — тонкое, чешуйчатое, с крохотным штифтом на конце. Кинул мне через весь зал, причем птица, снова бесцельно кружившая, будто почуяла свой кусочек и ринулась на перехват, но не успела и перо упало в метре от меня на пол.

Я подскочил, прикрываясь папкой, поднял. Повертел в пальцах.

Штифт был слегка согнут, но не сломан. Я выпрямил его пальцами. Это было непросто, металл был жестким, но от того получилось достаточно аккуратно.

[Милый, ты гений! Я не уверена на сто процентов, но очень большая вероятность, что в птице стоит механизм реагирования на угрозы. Судя по тому, насколько она сильная, это не простой голем, а полноценный боевой артефакт. Так что, если вернуть перо на место, она вполне может успокоиться. Но, пожалуйста, будь осторожен!]

— Это я и собирался сделать, — шепнул я.

Теперь нужно было поймать птицу. Затем удержать и вставить перо. Для этого требовались две вещи: приманка и точность.

Птица атаковала движением. Каждый раз, когда кто-то шевелился, она фиксировала цель и пикировала. Значит, нужно было дать ей цель, в которую она вцепится, и использовать этот момент.

Я присмотрел место. Стена справа от стойки — глухая, без полок. Если встать спиной к ней, птица будет атаковать в лоб, предсказуемо.

Медленно, шаг за шагом, я переместился к стене. Птица следила — голова поворачивалась плавно, с тихим жужжанием. Но пока не атаковала.

Потом поднял каталог над головой и начал резко им размахивать из стороны в сторону.

Птица среагировала мгновенно. Красные глаза вспыхнули ярче, крылья сложились — и она рухнула вниз.

Когти впились в кожаный переплёт. На этот раз я не стал уворачиваться, приняв прямой удар. Он оказался достаточно сильным, даже руки дрогнули, но я ждал его и держал крепко.

Птица рванулась, пытаясь взлететь, но ее когти застряли в бумаге. Крылья забили — яростно, звонко, латунные перья засвистели в воздухе. Одно чиркнуло по костяшкам моих пальцев, кожа чуть разошлась, но неглубоко.

Я отпустил каталог, чтобы птицу потянуло вниз, потом одной рукой обхватил ее тело, схватив за край поврежденного крыла, оттянул, чтобы было лучше видно.

Правая рука — свободная, с пером между указательным и большим — потянулась к левому крылу. Крыло дёргалось, билось, но я держал достаточно крепко.

Безымянным и мизинцем я нащупал пустой паз, уткнул средний в опору рядом, чтобы не потерять место, а потом резко вставил штифт прямо в гнездо и почувствовал, как он сел на место с тихим, едва слышным щелчком.

Тишина.

Крылья замерли. Когти разжались. Красные глаза мигнули и погасли. Вместо них зажглись другие: янтарные, спокойные.

Птица повернула голову, посмотрела на меня — и щёлкнула клювом. Не агрессивно. Скорее вопросительно.

Я медленно опустил каталог на пол. Птица осталась сидеть на нём, и крутила головой, разглядывая разгромленную ей же контору.

— Ну вот, — сказал я. — И всех делов.

За стойкой раздался стон, это Вольский поднялся на ноги, держась за поясницу. Очки съехали на кончик носа, жилет порван, на щеке — свежая царапина.

— Она… остановилась? — пробормотал он.

— Остановилась. Перо выпало из крыла, контур разомкнулся, птица вошла в аварийный режим. Перо теперь на месте — контур замкнут, птица спокойна.

— Перо? — Вольский моргнул. Посмотрел на Игната. Игнат смотрел в пол. — Игнат…

— Я случайно, — прошептал ассистент.

Вольский посмотрел на него тем взглядом, после которого в любой мастерской следует серьёзный разговор за закрытыми дверями. Но при посторонних сдержался.

— Мы поговорим, — сказал он. — Потом.

Я промолчал. Мог бы сказать, что думал: случайно такие шарниры не ломаются. Но не стал. Игнат уже был наказан двумя часами ада и взглядом начальника. Дальнейшее — дело Вольского.

А человек, который лезет в чужие дела без приглашения, как правило, уходит без благодарности.

Дверь за моей спиной скрипнула. Ася заглянула к нам осторожно, одним глазом.

— Живой? — спросила она.

— Живой.

Она вошла, огляделась. Увидела птицу — мирно сидящую на каталоге и чистящую перья — увидела разгром, увидела мою руку с царапиной.

— У тебя кровь.

— Всего лишь царапина.

— И правда, — хмыкнула она. — Жить будешь.

Вольский тем временем кое-как привёл себя в порядок — выпрямил очки, застегнул, что осталось от жилета — и подошёл ко мне. Протянул руку.

— Вольский, Алексей Кириллович. Вы только что спасли мне контору. И, вероятно, шею. Чем я могу вам помочь?

— Пётр, — представился я. — Это Ефросинья, моя помощница. Мне нужна экспертная оценка. На связь с магическим артефактом-зданием. По закону Мильтона-Егорова. Сегодня, если возможно.

Вольский приподнял брови.

— Мильтона-Егорова? Это серьёзная процедура.

— Потому и прошу это в качестве вознаграждения. Мне нужно подтверждение как можно скорее. Официальное, с печатью.

Он пристально посмотрел на меня.

— Знаете, другому я бы сказал: записывайтесь через ассистента. Но даже не учитывая то, что вы для меня сделали, сегодня я уже явно никого не приму. — Он снял очки и протёр их полой жилета. — Ваш адрес?

— Набережная Тихого канала, дом семь. «Лавка чудес».

— Знаю это место. Оно было закрыто, сколько себя помню. Хорошо, через час буду у вас, надо собрать аппаратуру. Как хорошо, что склад у нас не здесь…

* * *

[Ты. Рисковал. Жизнью.]

Голос Лавки зазвучал в голове, как только мы вышли из конторы Вольского. Холодный, звенящий, как натянутая струна.

— Я не рисковал жизнью, — ответил я. — Это была механическая птица, а не дракон.

[Механическая птица боевого назначения! Ты слышал, что сказал оценщик? До кости! Она могла вскрыть тебе руку до кости!]

— Но не вскрыла.

[Потому что тебе повезло! А если бы перо не встало? А если бы она вцепилась тебе в лицо?]

Ася шла рядом и молчала, слыша только мои ответы. Но по её лицу я видел, что она догадывается о содержании второй половины разговора.

— Тебя ругают? — спросила она.

— Отчитывают.

— Заслуженно между прочим.

— Не помогай ей.

[Я серьёзно, Пётр. Я не могу тебя защитить за пределами своих стен. Единственное, что могу — видеть и слышать. Смотреть, как тебя калечат, и не иметь возможности пошевелить ни одной половицей. Ты понимаешь, каково это?]

Я помолчал. Понимал лучше, чем ей казалось. Катя умирала долго, ужасно и мучительно, и я каждый день сидел рядом, и всё, что мог, — держать ее за руку.

— Понимаю, — серьезно ответил я. — Я буду осторожнее. Но если бы мы не вмешались, Вольский скорее всего в итоге вызвал бы каких-нибудь дуболомов, которые эту птицу бы просто сбили. А ты видела какая это работа? Ломать такое — преступление. Я не мог уйти.

[Ты вступился за механическую птицу, потому что у неё красивые перышки?]

— Да.

Лавка замолчала. Надолго — шагов на двадцать. Потом голос вернулся. И он был уже мягче.

[Ты — невозможный человек. Но я рада, что такой невозможный человек — мой хозяин.]

— Спасибо, — отозвался я.

[И ещё: пекарня через дорогу. Посмотри.]

Когда подходили, через дорогу от лавки, наискосок, я действительно заметил маленькую лавочку с полосатым навесом: «Пекарня Матвеевых».

[Они ещё работают! Или это их потомки. Матвеевы пекли лучший хлеб в квартале. Рита покупала у них калачи. Милый, ты купишь мне калач?]

— Ты же не ешь.

[Но пахнуть он будет. Запахи я чувствую.]

— Куплю, — пообещал я.

И мы направились в указанное место.

* * *

В моей лавке было тепло и тихо. Я разложил на прилавке документы Маргариты, паспорт, приготовил стул для гостя.

Вольский пришёл ровно через час. Сменил порванный жилет на целый, пригладил остатки волос, принёс с собой потёртый кожаный саквояж с инструментами.

Переступив порог, он остановился. Огляделся. Я наблюдал, как меняется его лицо — от вежливого профессионального интереса к чему-то другому, более глубокому. Так человек входит в старый храм, словно ожидает увидеть там что-то потусторонее.

— Лавка чудес, — сказал он негромко. — Всегда думал, что она закрытая, заброшенная. А она, оказывается…

[Он меня чувствует. Это особый дар. Не как ты, конечно. Но он чувствует, что я — не просто дом. Это хороший знак. Значит, он действительно поймет.]

— Хорошо. Давайте начнём. — Он достал из саквояжа прибор — плоский диск на цепочке, с несколькими концентрическими кольцами, которые могли вращаться независимо.

Я внимательно наблюдал.

— Резонансный маятник, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Фиксирует магическую связь между артефактом и владельцем. Встаньте, пожалуйста, посередине помещения и положите ладонь на пол.

Я опустился на корточки. Положил. Дерево под пальцами было теплее, чем обычно, и я почувствовал, как где-то глубоко внутри, за досками и балками, что-то отозвалось.

[Я тут. Я тебя чувствую. Не волнуйся, просто стой.]

Вольский поднял маятник, протянул в пространство около меня. Кольца начали вращаться — медленно, потом быстрее, каждое в свою сторону. Диск засветился — мягко, золотисто, тем же цветом, которым светились нити из книги в первый день.

— Связь есть, — сказал он. — Сильная. Стабильная. Глубина привязки… — он прищурился, наблюдая за кольцами. — Необычно глубокая. Когда вы установили контакт?

— Сегодня утром.

Вольский поднял брови.

— Сегодня? — он снова посмотрел на маятник. — Такие показатели обычно бывают у связей, которым несколько лет. Интересно. — Он записал что-то в блокнот. — Ну что ж. Привязку я подтверждаю. С точки зрения закона Мильтона-Егорова, если нет наследников, то всё чисто. Я сейчас вернусь в контору, оформлю все, напишу официальный документ, и пошлю его вам с ассистентом. У него в ближайшие дни будет очень много переработок… — с каким-то кровожадным тоном произнес Вольский.

Впрочем, Игнат явно заслужил.

— Сколько я вам должен? — спросил я.

— Нисколько, — Вольский встал и начал складывать инструменты обратно в саквояж. — Вы починили мне птицу, разобрались с ситуацией и, вероятно, спасли контору от визита ОБЛИКа — потому что если бы она вылетела на улицу… — он не договорил, но покачал головой. — Считайте, мы квиты.

Я протянул ему руку. Он крепко пожал ее.

— Приходите, если будут вопросы, — сказал он. — Или если попадётся что-нибудь интересное.

— Обязательно, — кивнул я.

Он вышел. Дверь закрылась.

— Одну проблему решили, — сказал я.

[Осталось ещё немало. Но на сегодня — хватит. Ты устал, хотя сам этого не замечаешь.]

— Замечаю, — возразил я. — Просто привык не обращать внимания.

[Привыкай обращать. Новое тело заслуживает лучшего обращения, чем предыдущее. Как минимум потому, что ты уже знаешь, к чему тебя привело плохое обращение со своим телом.]

Я усмехнулся. Положил документ в папку Маргариты, сходил убрал папку в ящик стола наверху. Спустился обратно.

Ася сидела на стуле за прилавком и задумчиво разглядывала шкатулку-накопитель на полке. Свечение в её гранях стало чуть ярче — или мне показалось. Посмотрела на меня. Потом тихо сказала — без ехидства, без подколки, совсем не тем голосом, к которому я успел привыкнуть:

— Ты хорошо все сделал. С птицей. Я бы не смогла.

Я не нашёл, что ответить. Комплименты от Аси были настолько непривычны, что мозг по инерции искал подвох.

— Спасибо, — чуть улыбнулся я.

Она кивнула и отвернулась. Потом встала, поднялась по лестнице — видимо, за ведром и тряпкой, завершать уборку, прерванную визитом оценщика. Я остался внизу.

Было тихо.На полке мерцала шкатулка. В кармане тикали часы. В папке наверху лежал документ с печатью. Завтра мне предстоит поход в Палату наследств и в Реестровую палату. Послезавтра — в ОБЛИК.

Звякнул дверной колокольчик, прерывая мои мысли.

Ася остановилась на полпути — видимо, услышала с лестницы. Я услышал быстрые шаги. Она спустилась, прошла мимо меня, встала за прилавок, выпрямила спину.

Дверь открылась. Вошёл мужчина средних лет в хорошем пальто, с портфелем. Огляделся с тем лёгким удивлением, как будто не ожидал здесь кого-то застать.

Ася улыбнулась и сказала спокойным, приветливым голосом, в котором не было ни капли от взбалмошной колдуньи:

— Добрый день. Добро пожаловать в «Лавку чудес». Чем я могу вам помочь?

* * *

Неделя — это много или мало?

В прежней жизни я бы сказал: ерунда. Семь дней — семь рабочих смен за верстаком, семь вечеров с книгой и чаем, семь раз уснуть и проснуться. Ничего особенного.

Но здесь, в Грозове, в чужом молодом теле, за прилавком магической лавки, первая неделя показалась длиной в целую жизнь.

Документы мы собрали и это заслуживало отдельного упоминания. Палата наследств потребовала свидетельство о привязке, справку о происхождении артефакта-здания, выписку из реестра магических объектов и почему-то — подтверждение отсутствия задолженности по земельному сбору за последние двадцать пять лет. За те двадцать пять лет, что Лавка спала.

Реестровая палата, в свою очередь, потребовала свидетельство из Палаты наследств, которое я ещё не получил, потому что Палата наследств требовала выписку из Реестровой палаты. Классика. В любом мире бюрократия была устроена одинаково — два ведомства указывают друг на друга, а проситель бегает между ними, пока не поседеет.

Я не поседел — волосы молодого тела пока держались — но к вечеру пятницы знал по именам всех клерков, секретарей и даже сторожа, который впускал посетителей через заднее крыльцо, когда парадная дверь была закрыта на обед.

И в пятницу, ровно в срок, мы сдали полный пакет в ОБЛИК, лично Грибову на руки, я настоял, чтобы всё происходило в приемной. Он принял папку, хотя, судя по виду, явно ожидал, что мы опоздаем.

В итоге отделались просто штафом за нарушение спокойствия. Восемьсот рублей — немало, но и немного, с учетом того, что за эти деньги мы купили свое спокойствие и дальше уже могли жить, как сами решим.

В лавке была одна спальня, а спать на полу торгового зала не хотелось никому. Но решение напрашивалось, и все эти дни Ася ночевала в квартире на Весенней, я — в лавке.

По утрам мы завтракали в том же кафе, где обедали в первый день. Хозяйка, полная женщина с добродушным круглым лицом и руками, которые умели одновременно разливать кофе, нарезать хлеб и ловить падающую сахарницу, запомнила нас уже после третьего визита. К пятому — уже не спрашивала, что мы будем: две чашки горького, два пирога с яблоком, один с капустой. Ася ела пирог с капустой. Я — оба яблочных.

Обедали и ужинали мы у меня, то есть в квартире Воронова. Это было экономнее ресторанов и кафе, даже при том что пришлось купить некоторый инвентарь вроде кухонных ножей и сковороды.

Со смерти Кати я поднаторел в искусстве готовки и, хотя никогда не заморачивался насчет каких-то особенных блюд, самую базу: картошку, гречку, мясо, зеленый салат — мог приготовить очень даже неплохо.

Ася первое время смотрела на меня с выражением человека, который впервые видит мужчину у плиты, но быстро привыкла — и даже начала мыть посуду без напоминания, что само по себе было маленьким чудом.

Торговля шла медленно и это было ожидаемо. Ася за три месяца распродала изрядную часть того, что стояло на полках.

Результат был перед глазами: полки зияли пустотой. Не то, чтобы не было совсем уж ничего. Но большая часть товара была так называемыми «артефактами нулевого класса» — то есть, по сути, просто обычными бытовыми предметами с какой-нибудь фишечкой вроде вечных чернил в ручке или тарелки, в которой еда вечно оставалась теплой.

Это все было, конечно, полезно. Но, во-первых, это было дешево, а во-вторых, на каждый такой нулевой класс нужно было найти заинтересованного покупателя. В отличие от полноценных артефактов, которые могли заинтересовать кого угодно, в мире, полном магии, где далеко не каждого привлекла бы небьющаяся ваза или чемодан, самостоятельно катающийся за владельцем.

Для полноценной торговли нужен был товар. Для товара нужны были деньги — либо на закупку готовых артефактов у мастеров и перепродажу, либо на выкуп интересных вещей у клиентов, которые несли бы их в лавку. А денег было немного.

Впрочем, я никуда не торопился. Семьдесят восемь предыдущих лет жизни научили меня одной простой вещи: спешка — враг дела. Успех выстраивается не рывками, а последовательными шагами. Шаг за шагом, кирпич за кирпичом.

Сначала — порядок и стабильность. Потом — репутация. Потом — клиенты. Потом — деньги. Потом — больше клиентов. Круг, который начинает крутиться сам, если дать ему правильный первый толчок.

Лавка, кажется, разделяла этот подход. Или, по крайней мере, не возражала.

[Мне нравится, что ты не суетишься и не пытаешься подгонять события. Как и любая женщина, я бы хотела выстраивать отношения с уверенностью в партнере.]

— Время у нас есть, — улыбнулся я.

Ася в этот момент протирала прилавок и покосилась на меня с привычным подозрением. Разговоры с потолком — точнее, с Лавкой через меня — до сих пор действовали ей на нервы. Она слышала только мою половину диалога и, судя по выражению лица, каждый раз мысленно дорисовывала вторую в самых нелестных для себя красках.

— Она опять про меня? — спросила Ася, не поднимая глаз.

— Нет, — ответил я. — Про терпение.

— Это намёк?

— Это наблюдение.

Она хмыкнула и продолжила тереть прилавок с удвоенной энергией. Прилавок уже блестел — ему, пожалуй, грозило протирание до дыр.

Дни шли. Клиенты появлялись человек по двадцать — двадцать пять за день. И несмотря на всю нашу с Асей обходительность (а она действительно старалась), в лучшем случае треть уходила, что-то купив или продав.

Денег это приносило немного, но приносило. И главное — приносило людей. Каждый ушедший довольным клиент — это рассказ знакомому, сослуживцу, соседке. Я знал эту механику наизусть. Она работала одинаково что в Петербурге двадцать первого века, что в Грозове четырнадцатого столетия от Первого Рассвета.

Потихоньку я изучал записные книжки Воронова. По вечерам, когда Ася уходила, я садился за стол в спальне, раскладывал перед собой блокноты с мелким, аккуратным почерком прежнего владельца тела и пытался разобраться.

Артефакты, что он хранил, по словам лавки оказались инструментами для каких-то расчетов и вычисления положения цели. Очевидно, он искал часы, но, возможно, что-то еще, и про это, казалось, должно было быть написано в его блокнотах.

Но большая часть записей касалась ритуалистики — формулы, схемы контуров, расчёты потоков. Многое было мне непонятно — не хватало базовых знаний, которых у человека из немагического мира попросту не было.

Благо, знания были у Лавки, куда более обширные, чем даже можно представить, и с ее помощью я потихоньку продирался через все эти магические термины, постепенно формируя картину того, как работала эта чудесная штука — магия.

* * *

На восьмой день после моего перерождения случилось то, что изменило темп нашей неторопливо-размеренной жизни.

Утро было обычным. Горький в кафе, пирожки, хозяйка привычно подливала добавку. Ася рассказывала про какую-то травницу на Кузнечном, у которой можно было дёшево купить засушенные лунные стебли — «очень полезная штука, только не спрашивай зачем». Я не спросил.

Мы вернулись в лавку, открыли ставни, перевернули табличку на «Открыто». Ася встала за прилавок. Я сел на стул в углу с очередным блокнотом Воронова.

День тянулся как обычно. Зашел парень, купил ручку с вечными чернилами и попросил скидку, сказав что я обещал его папе. Женщина продала пресс-папье, которое становилось тяжелым, только когда его клали на бумаги.

Около полудня звякнул колокольчик.

Я поднял голову. Ася выпрямилась, натянула своё «рабочее» выражение лица.

Дверь распахнулась и в лавку влетел мужчина, озираясь с видом человека, которого преследуют.

Лет сорока пяти, высокий, жилистый, с лицом, которое в спокойном состоянии наверняка было вполне приятным, но которое сейчас было красным, потным и перекошенным тревогой. Одет хорошо — сюртук из дорогой ткани, начищенные ботинки — но галстук сбился набок, а полу сюртука он зачем-то сжимал в кулаке.

Ася открыла рот для приветствия, но мужчина её опередил.

— Воронов? — выдохнул он, глядя прямо на меня. — Вы Воронов? Пётр Воронов?

Я отложил блокнот. Медленно встал.

— Он самый, — сказал я. — Чем могу помочь?

Мужчина выдохнул с таким облегчением, что у него тряслись плечи.

— Слава Рассвету. Я думал, что адрес неправильный, или лавка закрыта, или… — Он проглотил остаток фразы. — Меня зовут Дмитрий Котов. Я от Вольского. Он дал мне ваш адрес, сказал, что я могу обратиться по… деликатному вопросу.

Я посмотрел на него внимательнее. Руки дрожали. Зрачки расширены. Пот на висках. Этот человек был по-настоящему напуган.

— Присядьте, — сказал я, показав на стул для клиентов возле прилавка.

— Нет, вы не понимаете, у меня дома… — он дёрнулся к двери, потом обратно ко мне. — Оно… там… Вольский сказал, вы с птицей справились, с той, механической, которая разнесла ему контору…

— Присядьте, — повторил я.

Котов посмотрел на стул, на меня, потом на Асю — та уже протягивала ему стакан воды — и действительно сел. Взял стакан двумя руками. Отпил. Руки по-прежнему подрагивали, но плечи опустились на полвершка.

— Хорошо, — сказал я и сел напротив. — Теперь рассказывайте. С самого начала. Что у вас случилось?

Котов поставил стакан на прилавок. Облизнул пересохшие губы.

— У меня в кабинете много лет висела картина моей бабушки. Я ее даже не замечал особо, но тут на моем предприятии возникли кое-какие накладки, понадобились деньги. И жена напомнила мне про картину, мол, это ведь Курилин! Я в искусстве не разбираюсь, но поспрашивал и оказалось, что этот Курилин — очень известный в узких кругах портретист, и за определенными его картинами прямо-таки охотятся коллекционеры. Я пригласил оценщика, и тот подтвердил, что это оригинал, до сих пор неизвестный, судя по всему, из самых поздних работ. Сказал, что картина может стоить пятьдесят тысяч минимум. Это было позавчера. Я, радостный, лег спать, чтобы наутро организовать продажу, а то и какой-нибудь аукцион для ценителей…

Он замолчал. Посмотрел на свои руки.

— И?

— Сколько я себя помню, бабушка на картине всегда смотрела чуть вбок, вроде как это называется в три четверти. А вчера утром, когда я зашел в кабинет… она смотрела с картины, — он гулко сглотнул. — Прямо на меня.