Глава 8

Ася подалась вперёд, явно заинтересованная.

— Вы хотите сказать, что глаза на портрете стали следить за вами? — уточнил я.

— Нет, просто фигура повернулась лицом к зрителю. Но точно повернулась! — Котов сглотнул.

— Что было дальше?

— Я попятился к двери. Когда я вышел и закрыл дверь, из кабинета донёсся грохот. Я заглянул — со стола упала чернильница. Сама!

[Спонтанный артефакт. Почти наверняка.]

Я отметил слова Лавки, но пока промолчал. Котов ещё не закончил рассказывать.

— Больше в кабинет я не заходил. Жену и детей вчера же перевёз в отель. Сам там и ночевал. — Он помолчал. — Понимаете, я к этой картине привязан. Бабушку я не застал, она умерла до моего рождения, но картина — это часть семьи. Однако деньги нужны, и коллекционер ждать не будет.

— Почему не обратились в ОБЛИК? — спросила Ася.

Котов поморщился.

— А что они сделают? Заберут картину на экспертизу, а потом — либо уничтожат, либо конфискуют. Знаю, как у них это работает. А я… — Он развёл руками. — Я всё ещё надеюсь её продать. Но проклятую картину впарить кому-то — совесть не позволит.

Я одобрительно кивнул. Такая честность встречалась не так уж часто — ни в этом мире, ни в прежнем.

— Если я соглашусь помочь, — сказал я, — мне нужно будет увидеть картину.

— Я могу вас отвести. Квартира рядом, двадцать минут на извозчике. Только… — Он замялся. — Только я бы предпочёл сам туда не входить, если можно.

— Можно. Но сначала мне нужно кое-что обсудить с моей сотрудницей. Подождите нас в кафе дальше по улице. Пирожки у них достойные, а горький вполне приличный.

Котов кивнул, с заметным облегчением поднялся и вышел.

Колокольчик звякнул за ним, и в лавке стало тихо.

— Ну? — Ася повернулась ко мне.

[Спонтанный артефакт. Я уже говорила. Милый, это по части Аси — скажи ей.]

— Лавка считает, что это спонтанный артефакт, — передал я. — И что это по твоей части.

Ася прищурилась.

— Спонтанный? Хм. — Она побарабанила пальцами по прилавку. — Это бы многое объяснило. Картину писали с живого человека, в ситуации, которая была для художника важна. Если Курилин вложил в неё достаточно…

— Достаточно чего?

— Чувства. Намерения. Привязанности. Спонтанные артефакты появляются не от заклинаний, а от крайне важных для создателя событий. Он мог и не знать, что делает. Просто рисовал, а магия сцепилась с краской.

[Именно так. У таких предметов нет заранее заданных правил, нет встроенных ограничений. Они работают на том, что вложил создатель. И ещё — у них бывает частичка его Эго. Обрывок воли.]

Я пересказал Асе слова Лавки. Колдунья кивнула.

— Поэтому обыватели и принимают такие вещи за проклятые. Потому что они ведут себя как живые, — задумчиво проговорила она.

— Но это не проклятие?

— Нет. — Ася уверенно покачала головой. — Проклятый предмет ни за что не стал бы спокойно висеть в кабинете столько лет. Они действуют сразу на первого, кто к ним прикоснётся. А даже если допустить, что он дремал и активировался только вчера, проклятый артефакт ни за что не выпустил бы Котова из квартиры живым. Он бы его заблокировал, отравил, задушил шторами, да что угодно. Но Котов вышел невредимым. Значит, это не проклятие.

Меня в этом рассуждении устраивало всё, кроме упоминания удушения шторами. Асе явно нравилось нагнетать.

— Хорошо. Тогда вопрос: что её запустило? — проговорил я.

— Ты же сам слышал, — пожала плечами Ася. — Котов пригласил оценщика, говорил, что продаёт картину. Если она несёт в себе частичку Эго создателя или модели — ей это не понравилось.

[Согласна. Триггер — известие о продаже. Картине это пришлось не по нраву.]

Картине не по нраву. Я поймал себя на том, что мне эта формулировка не кажется странной. Хотя неделю назад показалась бы. Но после разговоров с живым зданием планка абсурда поднялась очень высоко.

По сути, самым простым вариантом было оставить все как есть. Если картина не хотела, чтобы ее продавали, можно было сказать Котову этого не делать. Но тогда ни он, ни мы бы ничего не получили.

К тому же…

— А если ее не трогать, она вернется в спячку? — спросил я.

— Вряд ли, — сразу ответила Ася. — Если сознание в картине пробудилось и получило стимул, оно будет развиваться. Сегодня она двигает глазами и роняет чернильницы. Через неделю может начать швырять мебель. Или еще что похуже.

[Силу спонтанных артефактов невозможно предсказать. Она может ограничиться чернильницами, а может в итоге начать крутить головы.]

— Лавка говорит, что в теории она может начать напрямую убивать, — объяснил я колдунье.

— Именно, — кивнула Ася. — И мораль у таких сущностей условная. Картина может продолжать считать его семьей, а может решить, что раз он хотел её продать — он предатель. И наказать его.

— Надо идти смотреть, — сказал я.

— Согласна.

— Идём.

Втроем: Я, Ася и Лавка, наблюдающая через часы, вышли на улицу.

Котов ждал нас в знакомом кафе за столиком у окна. Перед ним стояла чашка горького, к которому он, судя по уровню жидкости, даже не притронулся.

— Вы согласны? — спросил он, когда мы подошли.

— Мы посмотрим на картину. Дальше будем действовать по обстоятельствам. — Я не стал обещать того, чего пока не мог гарантировать. — Расскажите мне про вашу бабушку, пока мы едем.

Мы вышли и поймали извозчика — повозку без лошади, из тех, что двигались сами, негромко гудя. Водитель — плотный усатый мужик в кожаном фартуке — выслушал адрес, дёрнул рычаг, и повозка тронулась.

Котов сидел напротив, комкая в руках свою шляпу.

— Бабушку звали Елизавета, — начал он. — Она была… ну, красивая женщина. Я видел портреты, помимо картины. Дед женился на ней, когда ей было двадцать два. Картину заказал ещё до свадьбы.

— Хорошо, а тот художник, про которого вы рассказывали, Курилин. Он был магом? — уточнил я.

— Нет, обычный человек. Художник. Талантливый, говорят. Рисовал портреты на заказ, потом уехал из Грозова. Больше я о нём ничего не знаю.

Обычный человек, который вложил в портрет достаточно чувства, чтобы создать спонтанный артефакт. Это говорило либо об исключительном таланте, либо об исключительной привязанности к модели.

Повозка свернула на широкую улицу, мощёную серым камнем. Фонари здесь были начищенные, медные, дома — четырёхэтажные, с лепниной. Район побогаче нашего.

— Вот, — сказал Котов, когда повозка остановилась у дома с белым фасадом и чугунным балконом на третьем этаже. — Нам сюда.

Он вышел, поднялся по ступеням к парадной, достал ключи. Открыл. Но на пороге остановился.

— Я… подожду у консьержа, если не возражаете. Вот ключи от квартиры, третий этаж, номер восемь. Кабинет — по коридору до конца, последняя дверь налево. Вы там сразу поймёте.

— Не возражаю, — сказал я. — Ася?

— Готова, — кивнула она.

Мы поднялись по ступенькам, я открыл прекрасно смазанный замок, мы вошли.

Квартира Котова пахла хорошим деревом, мастикой и застоявшимся ужасом. Не буквально, поскольку запах был нормальный, обжитой, тёплый. Но ощущение было то самое, когда входишь в помещение, из которого люди ушли в спешке. Стул у вешалки стоял криво, на полу у порога валялась перчатка, зеркало в прихожей слегка перекосилось.

— Атмосферно, — шёпотом сказала Ася.

— Не нагнетай.

Мы прошли по коридору. Паркет скрипел под ногами. На стенах висели гравюры в тонких рамах: виды Грозова, пара пейзажей, карта чего-то морского. Ничего необычного.

[Я не смогу помочь через часы. Будьте осторожны.]

— Лавка просит быть осторожнее, — тихо сказал я Асе.

— А я и так осторожна, — фыркнула она.

Последняя дверь налево. Тёмное дерево, латунная ручка. Дверь была приоткрыта, ровно на ширину ладони.

Я толкнул её.

Кабинет был небольшой. Письменный стол у окна — массивный, дубовый, с чернильным пятном во всю столешницу. Два книжных шкафа по бокам. Кресло с потёртыми подлокотниками. Шторы были тёмно-зелёные, наполовину задёрнутые.

Картина висела на стене напротив входа.

Портрет молодой женщины. Поясной, в лёгком платье, с тёмными волосами, уложенными высоко. Фон был размытый, нейтральный, что-то зеленоватое: то ли сад, то ли парк.

В целом работа была хорошая. Курилин знал анатомию, умел передать ткань, свет ловил грамотно, но на самом деле ничего сверхъестественного, если бы не лицо.

Его он написал с тем старанием, которое выходило за рамки профессионального мастерства. Лицо Елизаветы было живым. Не в магическом смысле — пока — а в художественном. Так пишут человека, которого видят не глазами, а чем-то поглубже.

И прямо сейчас это лицо смотрело на нас.

Глаза на портрете — тёмные, с тяжёлыми веками — были развёрнуты к двери. Губы сжаты. Брови чуть сведены. Я сделал шаг вправо. Глаза на картине двинулись за мной.

— Впечатляет, — тихо сказал я.

— Всё как мы и думали. Это не проклятие, — так же тихо ответила Ася. Но я видел, что ей не по себе. Руки она держала вдоль тела, и кончики пальцев еле заметно светились синим. — Я чувствую остаточный фон маны. Он мягкий, рассеянный. Проклятые предметы фонят иначе — резко, с давлением. Тут ничего такого. Это точно спонтанный артефакт.

[Я чувствую только наличие маны. Пусть Ася опишет мне, что чувствует. Подробнее. Тогда я попробую подсказать что-нибудь.]

— Лавка просит описать, что ты чувствуешь. Подробнее.

Ася подошла поближе к картине, закрыла глаза, повела ладонью по воздуху в полуметре от холста.

— Тёплое. Неровное. Пульсирует медленно, раз в несколько секунд. Привязка к раме, не к холсту. Нет, подожди… К раме и к стене. К комнате. Она привязана к этому месту, — тихо проговорила колдунья.

[Так и есть. Скажи Асе: если она не хочет продажи, и не хочет покидать этих стен, то скорее всего сознание привязано к пространству, не только к материалу. Переместить будет сложнее, чем кажется.]

Я передал.

Ася и Лавка продолжили обмениваться мнениями — я играл роль ретранслятора, озвучивая слова Лавки и слушая ответы Аси. Они обсуждали структуру привязки, характер пульсации, глубину вложения Эго. Для меня половина терминов была тёмным лесом, но я запоминал, потому что рано или поздно всё это мне могло понадобиться.

А пока они препирались о тонкостях, я наблюдал за картиной.

Елизавета следила за нами обоими, но по-разному. На Асю она смотрела с настороженностью: когда Ася поводила ладонью у холста, глаза на портрете сужались. Когда Ася упомянула слово «развоплотить» в контексте одного из теоретических вариантов, губы на портрете нервно дрогнули.

А вот когда Лавка через меня предложила «изолировать сознание внутри рамы барьерным контуром», в глазах Елизаветы мелькнул страх. Настоящий.

— Подождите, — сказал я.

Ася и Лавка замолчали.

— Она нас понимает, — продолжил я.

— Ну конечно понимает, — Ася пожала плечами. — У неё обрывок Эго, она реагирует на стимулы…

— Нет. Она не просто реагирует. Она понимает слова. Конкретные слова.

Ася повернулась к картине. Елизавета хмуро смотрела на неё в ответ.

— Допустим, — медленно сказала Ася. — И что ты предлагаешь?

— Поговорить.

Ася посмотрела на меня так, будто я предложил обсудить погоду с табуреткой.

— Поговорить. С картиной, — вскинула брови она.

— Она понимает речь. Она умеет двигать глазами и лицом. Значит, может отвечать. — Я огляделся, увидел стул у стены, взял, поставил перед картиной и сел. — Елизавета.

Глаза на портрете метнулись ко мне. Удивление — быстрое, короткое.

— Меня зовут Пётр. Мы не хотим вам навредить. Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Если вы согласны разговаривать, моргните один раз. Если нет — два раза, — предложил я.

Тишина.

Ася за моей спиной не дышала.

Елизавета смотрела на меня — пристально, изучающе. Потом очень медленно моргнула. Один раз.

Разговор с портретом — занятие, к которому жизнь меня не готовила. Ни первая, ни вторая. Но я шестьдесят лет провёл за столом, разбирая механизмы, которые не могли объяснить, что с ними не так. Терпение у меня было неиссякаемое.

— Вы понимаете, где находитесь? — начал я.

Моргнула. Да.

— Вы знаете, что вы — картина?

Пауза. Потом — моргнула. Да.

— Вы знаете, кто такой Семён Аркадьевич Котов?

Да.

— Он ваш внук?

Да.

— Вы знаете, что он хочет вас продать?

Два моргания. И губы на портрете сжались так, что побелели — насколько может побелеть масляная краска.

Нет? Она отрицает, что он хочет её продать, или отвечает «нет» на что-то другое? Я переформулировал.

— Вам не нравится, что он хочет вас продать?

Одно моргание — быстрое, злое.

— Потому что вы хотите остаться здесь?

Да.

— С семьёй?

Да.

Я помолчал. За моей спиной Ася тихо придвинула второй стул и села. Я услышал, как она выдохнула.

— Елизавета, вы понимаете, что Семён Аркадьевич не от хорошей жизни продаёт картину? Он к ней привязан. Но ему нужны деньги.

Два моргания. Нет.

Не понимает? Или ей всё равно?

— Вам всё равно, почему он продаёт?

Два моргания. Нет, ей не всё равно.

— Но вы не хотите уходить из дома?

Одно моргание. Решительное.

— Если картину продадут, вы будете… мстить?

Пауза. Долгая. Глаза на портрете двинулись влево — туда, где стояло окно. Елизавета не смотрела на меня. Она думала. Потом — одно моргание. Да.

— Котову тоже?

Снова пауза. Снова моргание.

Мораль у нее была и правда размыта — Ася не ошиблась.

— Елизавета, — сказал я. — Котов — ваш внук. Сын вашего сына. Он вырос с этой картиной. Он ходил мимо неё каждый день. Он продаёт её не по прихоти, а потому что нуждается в деньгах. Если бы мог — оставил бы.

Глаза вернулись ко мне. Выражение не изменилось. Злость, обида, и под ними читалась боль. Та, что приходит, когда тебя бросают. Я видел это выражение на многих живых лицах.

— Давайте я предложу несколько вариантов, — сказал я. — Моргните «да» на тот, который вас устроит.

Елизавета моргнула. Согласие.

— Первый вариант: Котов отменяет продажу. Картина остаётся здесь.

Да. Быстрое, жадное.

— К сожалению, этот вариант не зависит от меня. Котову нужны деньги, и он вправе распоряжаться своим имуществом, так что его мы оставим на крайний случай. Второй вариант: мы запечатаем ваше сознание внутри картины. Вы уснёте, как спали раньше. Новый владелец не пострадает.

Два моргания. Яростных. Значит, нет.

— Третий: мы перенесём ваше сознание в другой предмет. Что-нибудь, что останется в этом доме. Картину продадут, но вы никуда не денетесь.

Елизавета замерла. Впервые за весь разговор лицо на портрете дрогнуло целиком — не отдельные черты, а всё сразу, как рябь по воде. Потом — одно моргание. Медленное, осторожное, с вопросом в глазах.

Я обернулся к Асе.

— Это вообще возможно? Перенести сознание из картины в другой предмет?

[Да. И это как раз по части Аси. Колдовство и привязки душ — её специальность.]

Ася подняла брови. Потом прикусила губу, задумалась.

— Привязка к новому носителю… Да, я могу. Но мне нужен ритуальный инвентарь из лавки. Свечи, мел, медный проводник, несколько якорных точек.

— И черепа? — хмыкнул я.

— И черепа, — фыркнула она. — Мне нужно вернуться в лавку и собрать всё.

— Иди. Я подожду здесь.

Ася встала, посмотрела на картину. Елизавета посмотрела на неё в ответ — без злости, скорее с любопытством.

— Странная ты штука, — тихо сказала Ася картине.

Елизавета моргнула. Один раз.

Ася хмыкнула и вышла.

Мы остались вдвоём.

Точнее — втроём, если считать Лавку, но она молчала.

— Пока мы ждём, — сказал я картине, — может, расскажете мне о себе?

Она моргнула. Да.

Рассказ через моргания — процедура небыстрая. Я задавал вопросы, она отвечала «да» или «нет», и по крупицам, как мозаику из двух цветов, я собирал историю.

Елизавета Дмитриевна в юности жила на Весенней улице — той самой, где стояла квартира Воронова, — в доме рядом с семьёй Курилиных. Курилин — Алексей, художник — был её другом детства. Они росли вместе, бегали по набережным, он рисовал её с тринадцати лет.

Любила ли она Курилина? Одно моргание. Тихое.

Он знал? Да.

Он любил её? Да.

Почему не поженились? На этот вопрос Елизавета не ответила — просто закрыла глаза и не открывала их секунд десять. Я понял, что спрашивать не стоит.

Она вышла замуж за деда Котова — человека состоятельного и порядочного. Курилин написал её портрет перед свадьбой. Последняя работа, прежде чем он уехал из Грозова. Подарил жениху на свадьбу.

Подарил портрет любимой женщины — её будущему мужу. На свадьбу.

Я сидел на стуле перед картиной в чужой квартире, в чужом мире, в чужом теле, и чувствовал, как горло стягивает тем особенным ощущением, которое появляется, когда слышишь историю, слишком похожую на настоящую.

Курилин вложил в этот портрет всё, что у него было. Не магию — он не был магом. Любовь. И любовь оказалась достаточно сильной, чтобы холст и краска получили обрывок сознания. Не сознание Курилина — сознание его чувства к Елизавете.

А Елизавета — настоящая, живая — прожила жизнь с другим человеком. Состарилась. Умерла. И только портрет остался — молодой, с тёмными волосами и тяжёлыми веками, смотрящий со стены на жизнь семьи, к которой был привязан.

— Мне жаль, — сказал я.

Это были не те слова, которые я обычно говорил. Но других у меня не нашлось.

Елизавета внимательно посмотрела на меня. Потом её лицо изменилось. Злость ушла. Усталость тоже. Нарисованные губы на холсте, покрытом кракелюрами — дрогнули и раздвинулись в улыбке. Широкой, открытой, совсем молодой.

А потом губы шевельнулись. Беззвучно, но разборчиво.

«Спасибо».

У меня в горле по-прежнему стоял ком. Но я кивнул.

Ася вернулась через час с небольшим, с холщовой сумкой через плечо, из которой торчали свечи, моток бечёвки и угол чего-то деревянного.

— Всё нашла? — спросил я.

— Всё.

Она принялась выгружать содержимое сумки на стол Котова: четыре свечи из тёмного воска, мелок в медной оправе, моток медной проволоки, связку каких-то сухих трав, перевязанных ниткой, и три животных черепа.

Ася работала быстро и сосредоточенно. Мелком она начертила на полу перед картиной круг, на этот раз ровный. Внутри круга — ещё один, поменьше. Между ними вывела символы, которые я не мог прочитать, но которые ложились на дерево паркета с тихим шипением, оставляя чуть дымящийся след. Свечи расставила по четырём сторонам. Черепа же поставила треугольником внутри малого круга.

Руки у неё были умелые. Даже странно, что тот ритуал, что она организовала, когда я только очнулся, был таким поверхностным и смазанным.

Я поймал себя на мысли, что впервые вижу Асю за работой, в которой она была профи. И зрелище было достойное.

[Она хороша. Не говори ей, а то загордится. Хотя… нет, скажи. Пусть знает, что я оценила.]

Я решил сказать об этом позже — сейчас не время.

— Готово, — сказала Ася, поднявшись с колен. На лбу у неё блестела полоска пота. — Осталось выбрать носитель.

— Носитель?

— Предмет, в который мы переместим сознание. Подойдёт что угодно из этого дома. Желательно что-то, к чему Елизавета привязана, так сцепка будет крепче. Но в принципе годится любая вещь.

Она оглядела кабинет.

— Вот, например. — Ася указала на письменный стол. На его углу, рядом с чернильным пятном, стоял чайник. Фарфоровый, белый, с синим рисунком — цветы и птицы, стандартный узор. — Чайник подойдёт. Он в доме давно, судя по потёртостям, и его точно не продадут.

Елизавета на портрете посмотрела на чайник. Её рот раскрылся.

Крик был беззвучным — ни одного звука не вышло из холста. Но лицо Елизаветы исказилось так, что у меня по спине прошёл холодок.

В следующую секунду с громким хлопком, разбрызгав по сторонам остатки чая и шрапнель из фарфора, чайник на столе взорвался.