22 глава

С тяжелым сердцем покидал Коллум Уоппинг, и виной всему девушка с белыми волосами, возомнившая себя настоящей авантюристкой. Он и думать не думал, что она соберется в Манчестер, мало того, переодевшись мальчишкой, и корил себя, что не запретил ей такого безумства.

Впрочем, стала бы она его слушать? Кто он такой, чтобы указывать ей. Человек, которого, если верить ее же словам, она с трудом выносила и винила во многих бедах.

Кстати, о них…

— Эй, Бенсон, — окликнул он управляющего, ехавшего чуть в стороне, — не знаешь ли ты, что за кошка пробежала между твоими хозяевами, господином и госпожой Айфорд? Хозяйка хоть слово говорила об этом?

Бенсон, как было то свойственно ему в беседах с Шерманом, изобразил унылое снисхождение.

— Она никогда не заговаривает об этом, — ответствовал он с неохотой. — Полагаю, что тема ей неприятна. — И вскинул голову: — А вам к чему это знать? Мне вообще не положено откровенничать с вами.

Коллум растянул губы в беззлобной усмешке.

— То есть когда ты шептался со мной в холле мэнора, сообщая, что вам не с кем отправить шерсть на продажу в Манчестер, что хозяйка озабочена ценами за наём трех повозок и соответствующую охрану, ты всего лишь говорил со мной о погоде и вовсе не откровенничал?

Бенсон вздернул вверх подбородок.

— Я подумал тогда, что, коли вы принимаете такое живое участие в делах госпожи, то, верно, могли бы и с перевозкой помочь, — произнес он, почти не краснея. — Отговорить ее от поездки, к примеру…

— Об этом, заметь, ты ни слова мне не сказал.

— Не успел, признаю. Но вы постоянно ей помогаете, и, мне думается, что неспроста…

Коллум нахмурил брови и смерил собеседника хмурым взглядом.

— Ты много себе позволяешь, — произнес он с угрозой. — Мои резоны тебя не касаются.

— Как и вас обстоятельства брака моей госпожи, — парировал Бенсон.

На этом они замолчали и более не заговаривали, пока ни прибыли в город, встретивший их привычной уличной суетой. С великим трудом добравшись до приличной гостиницы под названием «Голова сарацина» и устроившись в ней должным образом, Коллум решил навестить пару-тройку знакомых, с которыми время от времени пересекался, торгуя шерстью. Недолгие дружеские посиделки в таверне, сдобренные пинтами доброго эля, если и дали что, то лишь головную боль поутру, но ни толики информации, на которую он так рассчитывал.

Взъерошенный Бенсон, встретив его в общем зале перед отправкой к торговым рядам, выглядел и вовсе побитым. Коллум решил, что он тоже прикладывался к бутылке… Только не ради какой-то цели, а просто так, в свойственной для него давней манере.

— И в таком виде ты намерен добиться лучшей цены за товар? — не сдержался он от попрека. — Так-то ты служишь своей госпоже, пьяный сморчок?

Управляющий приосанился, что выглядело комично, и вскинул голову.

— Я, может быть, сильно страдаю на этой должности, — ответствовал он. — Вы силой принудили меня воротиться в опостылевший мэнор и заниматься нелюбимой работой. Я имею право немного расслабиться… Вы-то себе не отказываете.

Коллум, недолго думая, занес руку с зажатым в ней стеком — Бенсон согнулся, готовясь к удару, — но бить не стал: не в его это было натуре. Пусть дерзость слуги и переходила границы…

— Ты останешься в гостинице и хорошенько проспишься, — велел он слуге твердым голосом. — Ни к чему распугивать добрый люд своим мерзким видом…

— А как же хозяйкина шерсть? — перепугался вдруг Бенсон.

Хорохорился он только для виду и теперь по-настоящему всполошился.

— Поздно же ты спохватился, — попенял ему собеседник. И добавил: — Сам ей займусь, от тебя всяк пользы мало. И не куксись: не обману. Я, в отличии от тебя, знаком с таким словом, как честь, и не стану обманывать женщину, положившуюся на меня.

Бенсон опустил голову, признавая верность попрека, но боевой дух в нем все еще не угас, как и желание уязвить.

— Зря вы стараетесь, господин, — бросил он в спину уходящему Шерману, — помогаете госпоже, добрым хотите сказаться, она все равно сердцем к другому стремится. А вас едва способна сносить…

Коллум остановился не оборачиваясь, постоял так с секунду, а после направился дальше.

Слова управляющего кольнули и довольно пребольно, но показывать это… Ан-нет, этого прохвост не дождется.

И принимая коня у слуги, мужчина подумал: «Проклятое сердце! Так долго безмолвствовало, чтобы потом потянуться не к тому человеку».

После смерти Марии он долгое время и думать не мог о ком-то другом, со временем же боль притупилась, и он стал задумываться о браке, хотя бы ради дочери, которой нужна была мать, но никто до сих пор не затронул и края его словно бы омертвевшего сердца. Никто до Аделии Айфорд… Да и та, как казалось ему, была интересна лишь общим пикантным событием, что невольно сблизило их.

Он часто вспоминал, как впервые увидел ее: сначала растерянного птенца в платье невесты, после — перепуганного ребенка, молящего его сделать то, что должен. Отцовский фарс был противен Коллуму от начала и до конца — он никогда бы не стал брать женщину силой — и то, как эта девушка унижалась пред ним, как страшилась пойти супротив дикому, аморальному обряду, заставило его против воли быть жестче с ней, чем хотелось бы. И, кажется, он уязвил ее этим…

И если в нем после случившегося тогда появилось желание как-то загладить вину за отцовский поступок, то девушка, чья гордость была жестоко уязвлена, помощи принимать не хотела и даже больше: едва ли желала видеть его и каждый раз вспоминать.

И Коллума, надо признать, эта мысль в последнее время решительно угнетала.

А уж от мысли, что есть кто-то другой…

Кто?

Он припомнил Адэра Брукса, с которым Аделия мило беседовала в одну из первых их встреч на ярмарке в Тальботе: то, как она ему улыбалась, как алели ее бледные щеки, как оба притихли, когда он подошел к ним — все это могло значить только одно.

Им, верно, оно и являлось: Аделии нравился этот выфинчивающийся павлин. Возможно, больше, чем нравился…

Коллум прислушался к чувствам: они бунтовали.

Они бурлили и вспенивались, готовые выплеснуться…

И это все не к добру.

Испытывать нечто подобное к жене другого мужчины всегда не к добру.

Коллум взял себя в руки и сосредоточился на тюках шерсти, которые должен был сбыть по лучшей цене.

И сделал это не позднее первого часа. Слишком злой на свое глупое сердце, на Аделию, на собственного отца — на весь свет, если подумать, он торговался так яростно и агрессивно, что впечатленный его талантом делец из Хэмпшира, купил всю партию шерсти за десять пенсов за фунт, что было удачей большей, чем он мог даже рассчитывать.

По возвращении же в гостиницу он в строго деловой форме выдал Бенсону сумму, вырученную за проданную для них с Аделией шерсть, и удалился к себе, желая остаться наедине со своими мыслями. Лишь к ужину он спустился в общую залу, да не просто так: хотел расспросить хозяина о событиях в городе прошлой осенью. Вдруг что-то и прояснится… Трактирщики завсегда знают всё обо всём.

А тот, как водится, был человеком открытым и говорливым: тут же поспешил к Коллуму, предлагая лучшие блюда, вино и компанию. И мужчина слово за слово поинтересовался, какими особенными историями он готов развлечь его слух во время трапезы: верно, в Манчестере новости так и сыплются, что блохи с шелудивого пса. И непременно такие, чтоб аж дух захватило…

Томас Терренс задумался на мгновение:

— Манчестер — конечно, не Лондон, но и у нас всяко бывает, — произнес улыбнувшись. — Недавно вон подрались два подмастерья: таких тумаков надавали друг другу, что сам черт разобрать не сумеет, где один, где другой. Всей улицей их разнимали и справиться не могли!

Коллум изобразил лицом откровенную скуку.

— А что-нибудь позабористей, может даже слегка устаревшее? — спросил он. — Слыхал, вроде было тут что-то в прошлую осень…

— Осенью-то? — задумался его собеседник. — Так это вы, верно, про церковного старосту говорите, — догадался он, — как раз в день святой Иоанны у него несчастье случилось, да такое, что вздрогнешь припоминая.

Коллум разом насторожился.

— И что же там было? — Он с трудом сдерживал нетерпение. — Потешьте мое любопытство, любезный.

Трактирщика не потребовалось просить дважды: он сел поудобнее и начал такими словами:

— Тем вечером староста отправился по делам в соседнюю деревеньку: то ли проведать кого, то ли еще что подобное — доподлинно мне неизвестно; жена его вместе с приехавшей погостить дочерью и их зятем были дома, как раз готовились ко сну отходить. И вдруг стучит кто-то… Решили, отец воротился. Служанка и отперла дверь…

— Это был не отец?

— Нет, господин, четверо в масках вошли в дом и представились «Слугами Люцифера». Они связали несчастных женщину и служанку, сказали, что устроят забаву под названием «Задень льва». И велели юноше, зятю хозяйки, коли он хочет поберечь любимую тещу, исполнять все их прихоти…

Коллум спросил:

— Известно, кто были те люди? Почему назвались таким именем?

— «Слуги Люцифера»? — Трактирщик отчасти смутился. — Так это богатые господа, уж простите меня, господин, которые творят всякие непотребства, и сладить с ними никак невозможно. Они ради праздной забавы крушат стекла и избивают случайных прохожих, насилуют девушек и волокут их в бордели, а мать сапожника с главной улицы затолкали намедни в бочку и скатили с холма, так что несчастная едва разума ни лишилась.

— Почему их не привлекают к суду?

Томас Терренс вскинул широкую бровь.

— Так никто лиц их не видел, а коли и видел, боится слова сказать, вот и выходит так, что они безнаказанно целый округ изводят своими «забавами».

— Что за игра «Задень льва»?

— Сразу видно, что вы не из наших краев, господин, — отозвался трактирщик. — «Задень льва» — их излюбленная игра. Они ловят случайную жертву, и один из участников клуба должен одним ударом либо сломать ему нос, либо выдавить глаз этому бедолаге.

Коллум невольно представил отца за таким развлечением и скривился, настолько ему стало противно. А то, что он в целом мог заниматься таким, ничуть его бы не удивило: Вейн Шерман всегда тяготел к порочным забавам, ему, как сыну было прекрасно известно.

— И что было дальше? — спросил он, абсолютно забыв о еде.

— А дальше молодой человек ползал перед ними на четвереньках, гавкал собакой и вылизывал им сапоги, в конце концов, им этого стало мало, и один из «дьяволов», так их обычно называют в народе, велел резать старой женщине ухо, а молодую служанку использовать для забавы.

Вот тогда дочка старосты, все это время прятавшаяся в спальне на втором этаже, и проявила себя: вышла на лестницу и закричала, чтобы они убирались, оставив ее мать и супруга в покое. Сама она была сильно брюхата, ребеночек вскоре должен был появиться, и верно ей думалось, этих дьяволов остановит ее положение. Как бы не так…

Трактирщик вздохнул.

— Что они сделали? — Коллум приготовился к самому худшему.

— Обрадовались новой участнице и велели ей поскорее спускаться. Мол, хотели попросить у бедняжки прощение за бесчинства… Но супруг ее закричал, чтобы она убегала, чтобы не верила ни единому слову, вот несчастная и припустила прямиком на чердак. Двое «дьяволов» — следом за ней. Что там случилось, никому до сих пор неизвестно, только бедняжка разбилась о мостовую… Все в доме слышали ее крик, звук последующего удара, и, когда эти двое вернулись назад, вся компания, подпалив свечой занавески, вывалилась из дома и была такова.

— Дом сгорел?

— Его вовремя потушили. Жена старосты была без сознания, когда ее выносили из дома…

— Муж ее дочери… что сталось с ним?

Трактирщик головой покачал.

— Он, когда закричал, чтобы жена убегала, получил удар по лицу и, падая, разбил голову об угол стола. Таким образом, уцелела только старая женщины: ее дочь, будущий внук и названный сын — все трое погибли по вине «люциферов». И сколько бы местный шериф не изгалялся в обещаниях наказать виновных в этой трагедии, тех до сих пор не смогли отыскать… Да, верно, и не искали особо, оно-то, господин, знаете, как бывает: рука руку моет. Простите за прямоту…

Коллум молчал какое-то время, осмысливая услышанное, а после поинтересовался, где именно в городе случилась эта трагедия.

Томас Терренс пожал плечами:

— Так это случилось в Уоппинге, господин. Бог миловал, эта беда прошла мимо нас!