55 глава

Повозка Айфордов все еще была на дороге, и найти нужное место не составляло труда. Коллум едва ли не на скаку соскочил с лошади и бросился к кромке деревьев, замерев там, то ли прислушиваясь, то ли…

Сэмюэль Лэмб прищурил глаза: принюхиваясь. Конюх ведь так и сказал: «Я помогу вам ее отыскать. — Как? — По запаху».

Молодой человек с опаской прикоснулся к кожаной сумке, перекинутой через плечо: в ней был не только серебряный ошейник, полученный от епископа, но и мушкет, заряженный одной пулей. И тоже серебряной…

— Что ты делаешь? — спросил он мужчину.

Но тот, казалось, не услышал его: отдался своим ощущениям, рыскал от дерева к дереву и, наконец, нырнул в придорожные заросли.

— Не смей уходить! — выкрикнул Сэмюэль, выхватывая мушкет и бросаясь за ним. — Я буду стрелять.

Но стрелять не пришлось, ведь Коллум стоял здесь же, неподалеку, и по-прежнему обонял воздух.

Как зверь…

Его спутник сглотнул и продолжил наблюдать за ним с настороженностью.

А Коллум все больше отчаивался: аромат роз и ванили был совсем слаб, он едва сумел уловить его здесь, под кронами высоких деревьев, у дороги же, в лучах яркого солнца, он и вовсе рассеялся. Не осталось и легкого шлейфа…

Но и лес был полон своих ароматов, таких ярких, остро-пряных, что нос человека не умел воспринять их все: воздух казался симфонией из смеси сырой прелой листвы, смолистых сосновых иголок, темных, богатых солями вод многочисленных ручьев, бежавшим по каменистым руслам, и сотен животных, что прошли его тропами.

Коллум схватился за голову, пытаясь отсечь все посторонние «звуки» и уловить тот единственный, что вел бы его, словно нить Ариадны, к похищенной женщине, но понимал: в облике зверя он был бы много полезнее.

Но как быть с дознавателем, выдать себя перед ним и тем самым буквально покончить с собой? Или… других вариантов не было. Либо он, либо Аделия Айфорд… И Коллум знал, что она важнее всего.

А зверь давно рвался наружу…

Мужчина повернулся к своему спутнику и сказал:

— Не стреляйте, что бы вы сейчас ни увидели. Я поведу вас к сестре, просто доверьтесь мне…

Но Лэмб испугался — Коллум чувствовал это по запаху его пота, проступившего на спине. И увидел в расширившихся зрачках… А страх заставляет нажимать на курок раньше времени.

— Вы можете надеть на меня свой ошейник, если хотите, — произнес он, — но только после того, как… — он замолк, позволяя дознавателю додуматься самому.

И стук сердца Лэмба только усилился. Перекрыл даже пение птиц…

— Что ты хочешь сказать? — спросил он дрогнувшим голосом. — Что…

— Увидите сами. — И Коллум направился к густой поросли ельника. Не хотел, чтобы Лэмб видел само его обращение… — Я вернусь через минуту.

С собой у него не было ни ножа, ни чего-то другого, способного причинить боль, но этого и не требовалось: желание отыскать женщину, что он любил, переполняла Коллума до краев, и зверь, движимый этим желанием, сам рвался наружу. Секунда — и, полыхнув острым жаром, от которого плавились кости и плоть, человек перекинулся в белого волка. Ощущение было острым, болезненным, но, стоя на четырех лапах, он вдруг вспыхнул восторгом, ощущением чуда и настоящего волшебства. Казалось, весь лес заговорил с ним на одном языке, принял белого волка в свое незримое лоно… Запахи стали острее, зрение чётче — он вышел из зарослей, низко опустив морду к земле и позволяя тем самым своему спутнику, сделать то, для чего он и прибыл в их Тольвудский лес: поймать оборотня, надев на него ошейник из серебра.

Лэмб, попятившийся при виде огромного волка, запнулся о ветку осины и полетел задом на землю. Отлетевший в траву мушкет чудом не выстрелил…

— Оборотень, — выдохнул молодой человек. — Оборотень…

И Коллум, не поднимая морды, чтобы не испугать его еще больше (если это в принципе было возможно), подтолкнул носом оружие ближе к нему и глянул на сумку. Лэмб его неожиданно понял: трясущимися руками вынул ошейник и, зажмурив глаза, застегнул его на мохнатой шее своего недавнего спутника.

Коллум дернулся: тяжесть серебряного ошейника ощущалась тяжелой гирей, тянувшей к земле. Зверь в нем задергался, не желая мириться с неволей, но мужчина не дал ему права решать… Развернулся всем телом, более быстрым и плавным, чем человеческое, и начал вынюхивать мох под ногами. Запах Аделии он ощутил почти сразу… Тонкая нить розовых эссенций, смешанная с запахом выделанной кожи. Кордовской… Чисто мужской аромат.

И он рванул с места, повинуясь инстинкту: выследить, отыскать, вернуть своё. Но почти задохнулся, когда цепь, натянутая до предела, рванула его в обратную сторону, да так, что он полетел на траву, перекувыркнувшись через себя… Зверь в нем зарычал и оскалил острые зубы, отыскав взглядом того, в чьих руках находился другой конец железного поводка.

— Тише, тише, — произнес Сэмюэль Лэмб, — я просто не поспеваю за тобой следом.

С трудом, но зверь успокоился, снова припал носом к земле, и они побежали по следу. Теперь много медленнее, но неуклонно направляясь вперед… Время шло, и вдруг волк различил очертания старой хижины, может быть, именно той, о которой говорила Аделия брату: в ней ее и держали в ту самую ночь, когда Бевин перегрызла веревку и вывела ее к дому.

Коллум прислушался, замерев в сотне шагов от строения…

— Так лучше, милая моя девочка? — расслышал он отчетливый голос. И подумал одно: они здесь — он нашел ее.

Последние ярды они крались с дознавателем чуть дыша. Тот, по сравнению с лапами волка, ступавшими совершенно бесшумно, казался неуклюжим медведем, большим, нерасторопным, Коллуму так и хотелось ухватить его хорошенько зубами. Заставить быть тише… Но это вряд ли бы помогло сохранить тишину, скорее наоборот. И оборотень терпел, скаля зубы…

Наконец, они подкрались к пустой глазнице окна и оба одновременно глянули внутрь. Оба моргнули, не веря глазам, дернули головами, как если бы их душил плотно прилаженный воротник, а после переглянулись… Оба противника казались одинаково удивленными.

Человек, находившийся в доме с Аделией, был им прекрасно знаком, и они, различив, что девушке не угрожает непосредственная опасность, принялись внимательно слушать.

— Зачем я здесь? — спросила Аделия гневным тоном. — Что вы надеетесь получить?

— Не «что», а «кого», — поправил ее ничуть не устрашенный мужчина. — Я страстно мечтаю вернуть тебя, моя роза.

Девушка отозвалась:

— Меня или, может, сестру, которую вы столь же бесстыдно, как и меня, совратили? — И следом: — Вы знали, что Маргарет понесла и потеряла ребенка? Хотела покончить с собой, но выбрала не то средство. И все из-за вас… Как вы смеете после такого уверять меня в своих чувствах?! Это низко и аморально. Мне противна сама мысль о том, что я позволила вам себя обмануть…

— Роза моя… — выдохнул как будто шокированный ее напором мужчина. — Ваша сестра никто по сравнению с вами. Вы всегда были моей первой и самой горячей любовью!

— Не смейте даже заикаться об этом, — приказала Аделия твердым тоном. — Вы совратили меня и сестру… Зачем вы сделали это? Ну, говорите, я хочу слышать ваши слова.

Адэр Брукс, а это был он, замер посреди комнаты, глядя на девушку нежным, полным печали и горечи взглядом. Казалось, был поражен ее недогадливостью… Сожалел, что остался не понят, обижен в своих лучших чувствах.

— Затем, что она была так похожа на тебя, моя роза, — выдохнул он. — А я просто безумно сгорал от любви. Жаждал увидеть тебя, прикоснуться губами, руками… Прильнуть телом к твоему хрупкому стану.

— Достаточно. Не хочу даже слышать! Я любила вас… или думала, что любила, но вы уступили меня без борьбы, а теперь говорите такое… — И она поглядела на большую, с ощеренной пастью волчью голову, водруженную на едва державшийся стол. Шерсть на ней была словно припорошенной пудрой и казалась бы белой, не рассмотри кто ее хорошенько. — Расскажите об этом, — попросила она. — Что за мерзкий, абсурднейший балаган вы устроили с этой маской? — И тише: — Так это вы… убивали и насиловали несчастных девиц?

Ее слова Адэру Бруксу совсем не понравились: он изменился в лице. Улыбка его потяжелела, взгляд сделался острым, холодным.

— Глупые курицы, не стоит и поминать, — как бы отмахнулся словами. — Лишь жалкие тени той женщины, что разбила мне сердце… — И он поглядел на Аделию вроде как с осуждением.

Девушка замерла от подобной циничности, только глядела большими глазами. Должно быть, пыталась понять, насколько он искренен… Наконец, голос, залипший от возмущения в легких, завибрировал в грудной клетке, и она просипела:

— Вы действительно так считаете: я разбила вам сердце?

— Я любил тебя, но был вынужден уступить другому мужчине.

— Моей вины в этом не было! Как и девушек… что пострадали по вашей вине… Почему… почему вы делали с ними такое?

— Потому что мне нужна была ты, но я не мог тебя получить, — почти выкрикнул Брукс, нависнув над девушкой всем своим телом. — Я держался, пока ты была далеко, в этом чертовом Лондоне с муженьком, но когда ты вернулась… Когда я снова увидел, как ты прекрасна, во мне вспыхнул пожар. Он пожирал меня изнутри! Он рвал мои внутренности клещами… Я должен был прекратить эту пытку, и эти девушки, эти темноволосые нимфы, лишь отдаленно похожие на тебя, каждый раз напоминали мне день нашей встречи в лесу… нашу страсть под пологом звездного неба… Они утоляли на время мой голод. Они помогали мне ждать…

— Чего?

Их взгляды перекрестились, и Брукс, подняв руку, провел по щеке Аделии большим пальцем.

— Тебя, — откликнулся он. — Ждать, когда вновь станешь моей. Избавишься от чужого младенца в своем животе… Он изводил меня, знаешь? Представлять, как Айфорд входит к тебе… как берет тебя, изливаясь семенем в твое лоно… От одной этой мысли я лишался рассудка. — И поспешно, не дав ей вставить ни слова: — Я ведь не монстр, Аделия, — просто несчастный, что ищет любви. И разве я виноват, что глупое сердце потянулось к тебе? Захотело тебя? К тому же я видел, как ты несчастна… как одинока… А вместе, укрывшись от целого мира, мы можем быть счастливы вечно. Только надо было дождаться… Однако теперь… — его ладонь легла на ее округлый живот, — теперь смысла ждать нет: ты сама призналась в лесу, что это мой сын. Мой сын в твоем чреве, а значит, я мог забрать вас обоих… Время ожидания кончилось. Все было готово… — Он встал на колено и приложился ухом к ее животу, оглаживая его с тихой улыбкой. — Мой сын.

Аделия сглотнула ставшую вязкой слюну. Ее неожиданно замутило от страха…

— Что значит «забрать»? — спросила она. — Я не вещь, чтобы вы могли мной распоряжаться.

Брукс поднял голову и поглядел без улыбки.

— Ты — женщина, а значит, кому-то принадлежишь. Любому мужчине, что отважится взять… Я отказался однажды от этого права, но теперь докажу тебе свое чувство: Айфорд больше не прикоснется к себе, потому что я отниму тебя у него.

— Отнимете?!

И Брукс, наконец, улыбнулся, поднимаясь на ноги.

— В моем доме много пустующих комнат… Им так не хватает женской руки. Одним только присутствием в них ты преобразишь каждую, Аделия Айфорд!

— Но я жена другого мужчины.

— Не бойся, тебя не станут искать… — пообещал Брукс с многозначительным видом.