Глава 1

— Гля-янь, Окул, что я нашел! Русалка! — Противный, скрипуче-визгливый голос перфоратором вонзился мне в мозг. — Живая-я-я… Окул, глянь, она живая!!!

От этого визга я невольно поморщилась. Не знаю, как там неведомая мне русалка, а я сейчас от головной боли и этого противного, ввинчивающегося в черепную коробку голоса точно отброшу концы. Лежать было холодно, жестко, неудобно и почему-то мокро. Под ладонью правой руки явственно хлюпала вода. Ноги окоченели полностью, и я их почти не чувствовала. Что произошло и где я — совершенно непонятно. Но это не повод валяться в луже. Так недолго застудить все, что можно и все, что нельзя. Или превратиться в русалку. Стоп. Русалку?!

Шок помог открыть глаза. И я рывком села. И тут же с ужасом затрясла головой, невольно вызвав усиление головной боли. Я где-то упала и разбила свою многострадальную головушку? И сейчас валяюсь в коме? Или у меня просто глюки? Какие русалки? Русалок я не заметила. Но передо мной простиралось неприветливое, свинцово-серое море. Справа и слева, на сколько охватывал взгляд, тянулся пляж под прикрытием невысоких песчаных холмов.

Равнодушные волны, неспешно набегая на песок, размеренно лизали мои ноги до самых колен, намочив старенькие джинсы и стоптанные кроссовки. Под ладонью, на которую я опиралась, тоже уже собралась небольшая лужа. Оно и не удивительно, я сидела на мокром песке прибрежной полосы. Но как?! Как, черт возьми, из маленького городка в средней полосе России я вдруг в одночасье оказалась на морском берегу?

Кое-как поднявшись на ноги, я брезгливо отряхнула с рук налипший на них песок. Потом чуть подумала, и обтерла ладони о джинсы. Штанам уже хуже не будет, а так руки будут хоть немножечко чище. Холодный ветер мгновенно вцепился в мокрые тряпки, тысячью острых иголок вонзаясь в кожу. Дрожь пробежала по позвоночнику вниз. Я поморщилась и выругалась вполголоса. Если в ближайшие минуты я не найду способ переодеться в сухое, будет беда. Подохну непонятно где на старости лет от воспаления придатков и перитонита.

Неожиданно заистерил обладатель скрипуче-визгливого голоса:

— Но! Но! Ты чего это удумала, нечисть морская? Чаровать меня собралась?! Да я тебя сейчас!.. Я знаю самый надежный способ обезвредить русалку! Я тебя сейчас!..

И тут я наконец обратила внимание на того, кто стоял передо мной. И невольно икнула с перепугу. В голове почему-то сразу всплыла виденная в далеком-предалеком детстве иллюстрация к «Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил».

Передо мной стоял, сдвинув на лоб шапку-ведро, типичнейший обитатель русских народных сказок. Над такой же неопрятной, как и прическа, бородой-лопатой задиристо торчал классический нос картошкой. Неопределенно-серая длинная рубаха подпоясанна веревкой под животом. Полосатые, видимо, когда-то бывшие бело-голубыми, а сейчас блеклые и линялые штаны гордо сверкали новенькой латкой в красный горошек над правым коленом. А ниже этого безобразия, я невольно икнула, было как раз то, что в старые времена называли онучи. И вот этот странно-сказочный тип, лихорадочно сверкая глазками-маслинами из-под косматых бровей, судорожно шарил рукой у себя под подолом рубахи.

Действия мужика настолько не вязались с его же словами, что я ошарашенно уставилась на него во все глаза, ожидая, что же будет дальше. Но уже в следующую секунду побагровела. Нащупав под рубахой то ли пояс, то ли шнурок, мужик рьяно за него дернул и резво принялся стаскивать с себя видавшие виды порты.

Страха не было. То ли мужик выглядел настолько потешно, то ли у меня за годы вдовства в голове прочно укоренилось мнение, что на сорокасемилетнюю женщину в наше время может польститься разве что бомж или маньяк. Мужик напротив меня ни бомжом, ни маньяком не был. Скорее, был похож на реконструктора или косплеера. То есть, в моих глазах выглядел довольно безобидно. Правда, недолго.

Где-то поблизости, из-за холмов, сплошной цепью отгораживающих пляж от остальной территории, послышался голос еще одного мужика:

— Тит, ты куда запропал?

Мой визави в ответ хрипло взвизгнул:

— Окул, быстрее сюда! Я русалку нашел! А она меня чарует! Надобно обезвредить! Ну, ты знаешь как!

Невидимый пока Окул что-то проворчал в ответ на тему того, что брага вчера оказалась слишком ядреной. А почти стащивший с себя линялые портки Тит сделал шаг в мою сторону.

Ситуация медленно, но верно переставала быть томной. Сделав рефлекторный шаг назад, я вступила мокрой кроссовкой в набежавшую волну. И разозлилась. Мало того, что меня в бессознательном состоянии заволокли черт-те куда, так еще и в играх своих дурацких используют?! Ну я им сейчас!.. Компенсировать замахаются!

Оглянувшись по сторонам, я увидела всего в метре от себя на песке какой-то дрючок, наполовину скрытый нанесенными из моря водорослями. Подходит! Главное, чтобы не оказался железным! А так… Гоняла же я когда-то нашего дворника Митрича его же собственной метлой за то, что этот мерзавец, утомившись расчищать нападавший снег, присел в полдень прямо в центре детской площадки на качели и на виду у всего дома присосался к бутылке самогонки. Нашел, чему детей учить!

Одним прыжком, и откуда только силы взялись, я достигла вожделенного дрючка и схватила его в руки, угрожающе поднимая над головой. К счастью, дубинка оказалась не железной. Но все равно была довольно увесистой, не чета метле. Скорее всего, это была цельная ветка с обломанными сучьями. На ветру бурым знаменем развевались прилипшие к ней и подсохшие водоросли.

Увидав меня с моей импровизированной дубинкой, Тит смешно округлил глаза и слегка присел:

— Ты че это? А?

Я прищурилась:

— А вот я тебя сейчас как обезврежу! За всех обезвреженных русалок сразу!

Тит сделал шаг назад, едва не запутавшись в приспущенных портах. Ага, правду анекдоты говорят: мужик со спущенными штанами к беговому марафону не готов.

— За что?! Всем же русалкам нравится обезвреживание! Они и жемчуг иногда нам подкидывали за это!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я невольно ощерилась:

— Жемчуг, говоришь? — Тит мелко закивал, едва не уронив свое войлочное ведро, которое носил вместо шляпы. — За групповое изнасилование? — И тут же, не дождавшись ответа от перепуганного Тита, я взмахнула своей дубинкой сильней, саму себя благословив дождем из просыпавшегося песка: — Ты где тут русалку увидел, дубина?! Где ты видишь жабры и хвост? Я тебя сейчас как обезврежу! Никогда больше к морю не подойдешь!

Большего Титу и не потребовалось. Зажимая в кулаке штаны, он повернулся и неуклюже побежал по песку, оглашая пустынный пляж хриплыми визгами:

— Окул!.. Окул, тикай! Это магичка, я обшибся! Тикай, а то зашибет!

Я молча рванула вслед за беглецом. Бежать по песку в мокрых кроссовках — то еще удовольствие. Но непонятно откуда нахлынувшая злость распирала мне грудную клетку и требовала выхода. Никогда я еще так не злилась. Даже когда дочка, будучи в третьем классе, изрезала мое единственное выходное платье, чтобы соорудить кукле свадебный наряд. Даже когда пресловутый Митрич с пьяных глаз перепутал мусорный бак и сложенные у подъезда автомобильные шины, приготовленные энтузиастками-садоводами под клумбы, и навалил в последние гору гниющих листьев вперемешку с окурками. Та злость была тихой. Хоть я и орала на весь район на Митрича, обзывая его пропойцей и полудурком. Теперь же мое бешенство настоятельно требовало крови. И оно ее получило.

Нагнав незадачливого обезвреживателя русалок на верхушке холма, я, мельком отметив, что с той стороны у подножья холмов раскинулась маленькая деревенька, от всей души врезала мужику по хребтине моей импровизированной дубинкой.

Дрючок только на вид и вес оказался грозным. То, что во время бега оттягивало мне своим весом руки, коснувшись спины Тита, с жалобным кряком развалилось напополам. Или это спина оказалась железной? Не знаю. Разобраться не получилось. Не удержавшийся на ногах от удара, Тит с жалобным воплем улетел вниз, кажется, прямо в деревеньку. Я повернулась ко второму любителю морской фауны.

Окул, похожий на своего незадачливого приятеля практически как близнец, за исключением того, что его лохматая бородища оказалась псиво-пегой, попятился назад, увидев, что я наступаю на него с огрызком дубинки в руках. В голове мелькнуло презрительное: и это мужики?

Окул плаксиво протянул:

— Панна магичка, не серчайте! Мы ж не со зла! Мы просто ошиблись!

— Ах, ошиблись!.. — Я отбросила бесполезный обрубок и шагнула вперед с намерением вцепиться в то, что окажется ближе: — Я вот тебе сейчас бороденку-то прорежу, и больше ошибаться в жизни не будешь!

Борода оказалась просто мерзкой на ощупь: волосы давно нечесаные и немытые, с запутавшимся в них мусором. А еще мне показалось, что там что-то бегает. Я дернулась от отвращения. И в этот момент предательский песок осыпался под ногами. Я бы может быть и устояла на ногах, удержала равновесие, но Окул упал. А я, не выпускавшая из пальцев добычу, какой-бы мерзкой она не была, полетела следом, плашмя приземлившись глухо ухнувшему мужику на грудь.

И вот тут-то и случилось самое странное. Мы с Окулом заскользили по песчаному склону вниз с такой скоростью, как будто упали на абсолютно гладкую, смазанную маслом поверхность. У меня перехватило дух.

Мужику-то, что? Едет себе на спине, глазищи на меня таращит и что-то мычит. А у меня перед глазами с реактивной скоростью мелькают чахлые кустики травы, между которых по криво протоптанной тропинке мы и скользили. В голове испуганной бабочкой мелькнула мысль: так не бывает! Склон холма довольно пологий, льда нет. А мы с мужичком летим, как на санках с турбогенератором.

Склон песчаного холма по бокам нашей негаданной трассы сменило то ли убранное поле, то ли чьи-то огороды. Из придорожной канавы, сразу мною незамеченной по причине хорошей маскировки сухой травой, высунула пятак свинья и удивленно хрюкнула нам вслед. Но это была ерунда. Потому что по курсу впереди, там, где тропинка вливалась в деревенскую улицу, прямо по центру лежал… лежало… Наверное, камень. Но мужичок летел прямо на него головой.

Какой бы злой на своих несостоявшихся насильников я не была, смерти я точно никому не желала. Вот дрючком бы по спине с удовольствием огрела, чтоб не повадно было в следующий раз. А с разгона головой о каменюку… Нет, это не по мне. Но и как остановиться, если мы несемся как на пожар?

Еще сильнее вцепившись мужику в бороду, словно в лошадиные поводья, я завизжала, что было сил:

— Сворачивай! Сворачивай, идиот, а то убьешься! Давай правее! Или левей!

Мужичок еще больше вытаращил и без того выпученные глаза и тоненько заорал фальцетом:

— Матушка-магичка, всеми богами клянусь: да я больше в сторону русалок и не гляну! Не убий!

То ли мой вопль помог, то ли то, что я дергала изо всех сил за бороду, то ли сработала молитва мужичка, но в непосредственной близости от каменюки мои живые санки вдруг безо всякой видимой причины свернули в сторону и, объехав препятствие, вновь вернулись на трассу и полетели дальше.

На расхлябанную, без единого следа асфальта или бетона, деревенскую улицу начал высыпать народ. Мальчишки улюлюкали нам вслед, молодки осуждающе качали головой. Но, даже пролетая мимо на сумасшедшей скорости, я не могла не заметить и того, как мало вокруг было людей, и какими бедными они выглядели.

Уклон закончился еще на въезде в деревню, улица дальше шла по равнине, но мой импровизированный транспорт уменьшать скорость не спешил.  Остановились мы, опять-таки, каким-то непонятным, волшебным способом напротив стоящего практически в центре деревни домика за покосившимся плетнем.

Лежащий подо мной Окул охнул:

— Святые драконы! Шира меня в крысака превратит! Ой, лихо, мне лихо!

В моей жизни много было всякого. И люди тоже попадались разные. С кем-то дружила, с кем-то соблюдала нейтралитет, с кем-то враждовала. Но вот скулящие, как побитый щенок, мужики с самой юности вызывают во мне стойкое отвращение. Я неприязненно покосилась на свой ноющий транспорт и дернула его за мерзкую бороденку:

— Цыц! Напакостил — отвечай! Хороших людей да без повода в мерзкое существо не превращают!

Мужик икнул и примолк. А от домика раздался старческий скрипучий голос:

— Бросай, девонька, Окула, пропащий он мужик. Толку не будет. Иди ко мне!

Я невольно завертела головой, ища владельца голоса. А найдя, оторопела. На крылечке того самого домика, у которого мы остановились, по старинной русской традиции имевшего по фасаду три окна, сидела она. Я замотала головой, в попытке избавиться от наваждения. Сначала русалки, а теперь Баба Яга?! Чертовы косплейщики! Хоть бы денег заплатили в качестве моральной компенсации! А то ведь так недолго и сойти сума!

— Ну что ты там застыла? Али с Окулом расстаться не в силах? Так тащи тогда и его сюда!

Стоило только Бабе Яге местного разлива упомянуть мой транспорт, как коняшка взбрыкнул. Не успела я опомниться и понять, что происходит, как покладистый до этой секунды Окул мгновенно ужом вывернулся из-под меня, чуть не опрокинув при этом пассажира на спину. Я с трудом удержала равновесие, плюхнувшись попой на пыльную дорогу и тупо рассматривая в руках клок псиво-пегой бороды.

За время поездки верхом на Окуле мои многострадальные джинсы так и не высохли. И я очень быстро опомнилась от того, что начала замерзать, сидя в мокрой ткани на земле. Как-то сразу стало понятно, что тут тоже осень. И в отличие от моего городка гораздо холодней. Так что пришлось подниматься и плестись к терпеливо ожидавшей меня бабке.

Пока миновала покосившийся плетень без следов калитки, пока пробиралась к крыльцу по узкой тропинке между сухих бурьянов, я изучала нового персонажа. Надо сказать, что сходство с Георгием Милляром в гриме было просто поразительным. Разве что отсутствовала лукавая улыбка на тонких губах, да не торчали клыки изо рта. А так: вылинявший платок, завязанный заячьими ушками надо лбом, седые, нечесаные и жидкие космы волос, крючковатый нос, смахивающий на картофелину, и высушенные временем, скрюченные как когти, руки.

По-старчески выцветшие глаза неожиданно внимательно меня осмотрели, едва я приблизилась к порогу домика. Все же, избушкой это жилье язык не поворачивался назвать, хоть ремонта дом требовал однозначно. Старуха, поймав мой оценивающий взгляд, хмыкнула:

— Ну здравствуй, новая хранительница Драконьего перевала! Как звать-величать-то тебя?

Если бы сейчас выскочил из-под ног Окул, на котором я сюда приехала, и назвал меня британской королевой, я бы, наверное, удивилась меньше. Честное слово. Растерянно оглянувшись по сторонам, я вдруг поняла, что поблизости никого кроме меня и старухи нету. А значит, она обращается ко мне. Старческий склероз? Или бабуля плохо видит и перепутала меня с кем-то?

Баба Яга косплейского разлива хмыкнула:

— Чего оглядываешься по сторонам? Али ждешь кого? Ну так тут, окромя жителей Драконьего перевала, и нетути никого. — Вытащила откуда-то из-за спины жуткого вида клюку и закряхтела, пытаясь подняться на ноги. — К тебе я обращаюсь. Ты теперь охранительница этого острова. Тебе беречь его немногочисленных жителей. Помоги, ну? Чего уставилась?

Кое-как стряхнув с себя ступор, я приблизилась к бабке и протянула ей руку, предлагая на нее опереться. Старуха отказываться не стала. Костлявая ладонь легла поверх рукава моей толстовки, и старуха тяжело оперлась мне на руку:

— Пойдем в дом. Поговорим, пока у меня есть еще силы. Пришел, наконец, мой час. Но пока я еще тут, расскажу все, что сама знаю.

Как говорится, все страньше и страньше. В полном ступоре я послушно проследовала за бабкой в темный предбанник в робкой надежде, что тут мне сейчас все объяснят, поблагодарят за то, что подыграла, и с миром отпустят домой.

Несмотря на темноту и возраст, бабка передвигалась довольно уверенно. А вот я, едва переступив через порог, сразу же что-то зацепила ногой и едва удержала равновесие. Хороша бы я была помощница, если бы сама растянулась на полу и бабку уронила.

Старуха проворчала:

— Свет зажги пока еще не привыкла тут. Потом все переставишь по-своему, спотыкаться ужо не будешь.

Пропустив мимо ушей намек на то, что мне тут жить, я робко поинтересовалась:

— А выключатель у вас тут где?

Бабка остановилась и перестала тянуть меня за собой вперед:

— Какой такой выключатель?

— Ну, свет чем включить? — Я почувствовала себя полной дурой. Либо бабка такая хорошая актриса, либо я слишком сильно приложилась головой. — Рычаг такой, для подачи электричества в лампочку.

Бабка сердито фыркнула:

— Не морочь мне голову! Какое электричество? Пошли малый магический импульс, и орииты засветятся. — И с гордостью добавила: — У меня их аж три!

Судя по интонациям, старуха явно ждала от меня восторженной реакции. Но мне, честно говоря, было не до бабкиного самолюбования. Игра зашла слишком далеко. Я раздраженно отобрала у старухи свою руку:

— Послушайте, уважаемая, вам не кажется, что вы перегибаете? Какая магия? Какой импульс? Хватит мне морочить голову сказками для идиотов! Терпеть не могу эту ерунду! Хоть дочка и зачитывается фэнтези!

Секунд тридцать висела тишина. А потом раздался звук, как будто бабка щелкнула пальцами. В следующее мгновение чуть впереди и правее меня стало светлей, и стало понятно, что там дверной проем. А странный, чуть голубоватый свет горит в другом помещении.

Света было достаточно, чтобы разглядеть впереди по левую сторону стол, заставленный кухонной утварью, и полки на темной стене, на которых громоздились какие-то горшки и склянки. Назвать бутылками или банками то, что мой глаз выхватил в мягком полумраке, язык не поворачивался.

Я все еще растерянно оглядывалась по сторонам, когда бабка едва слышно охнула и начала оседать вниз. Я с трудом успела ее поймать, и поразилась, каким невесомым оказалось старческое тело. Наверное, весь вес, который я ощущала, приходился на те тряпки, что были на нем надеты.

Старуха еле слышно прошептала:

— Помоги добраться до лежанки… Последние силы израсходовала на свет для тебя…

Мне сразу стало безумно стыдно почему-то. Я молча поудобнее перехватила иссохшееся старческое тело и направилась туда, откуда лился свет.

Вопросов, где находится лежанка, у меня не возникло. Едва переступив порог комнаты, я увидела огромную, потемневшую от времени, копоти и длительной эксплуатации печь, чем-то похожую на ту, на которой раскатывал в мультике Емеля. Сбоку от печи стояло что-то среднее между лавкой и кроватью. Во всяком случае, на нем было приподнятое изголовье и сбившееся, откинутое в сторону лоскутное одеяло.

Подойдя поближе, я аккуратно, стараясь не касаться «постельного белья» опустила на ложе старушку. От тряпок шел кислый, затхло-неприятный запах. И я с трудом удержала гримасу отвращения. Вокруг царило если не запустение, что что-то очень близко к тому. Что-то на косплей это уже не похоже. Скорее, на логово бомжа.

Бабка пошамкала губами, устраиваясь поудобнее, и тихо попросила:

— Погляди там, в печи, горшок с настойкой. Налей мне в кружку. Мне б продержаться еще хотя бы чуток, чтоб тебе все рассказать. Поздно ты пришла. Показать уже не смогу. Сама будешь все смотреть.

В полной тишине дома было слышно лишь тяжелое дыхание бабки да мои хлюпающие шаги. Кроссовки сохнуть и не собирались. И я уже и не знала, что мне думать. Ледяные ноги в мокрой обуви точно не к добру. А тут еще эта бабка, непонятное какое-то освещение, еще более непонятные слова. Куда я попала? Что происходит? Я уже даже укладкой пару раз щипнула себя за разные места. Боль была самой что ни на есть реальной, а непонятная действительность вокруг и не думала развеиваться. И на инсценировку похоже было все меньше и меньше.

К печи прикасаться не хотелось. Слишком уж засаленной и неопрятной она выглядела. Но, к счастью, мне и не пришлось. Чуть наклонившись, я увидела стоящий в устье с краю горшок с закопченными боками. Жара я не чувствовала, потому рискнула притронуться голыми руками. Горшок был едва теплый.

Оглянувшись по сторонам, я обнаружила подходящую кружку на столе под окном. Прошлепав туда, я аккуратно, чтобы заварка осталась в горшке, отлила жидкости и отнесла кружку бабке.

— Что у тебя с обувью? — Ворчливо поинтересовалась она вместо благодарности, возвращая мне кружку. — Шлепаешь, как лягуш.

Я передернула плечами:

— Пришла в себя на пляже, ноги почти до колен в воде.

Бабка хмыкнула:

— Поди в горницу, — она слабо дернула рукой в ту сторону, куда мне нужно было идти, — там разберешься. Отдельно на поставце мой погребальный наряд, его не трожь. А все остальное тебе остается. Бери шо хошь, да переоденься. Негоже тебе в мокром ходить. Ты девка молодая, вся жизнь еще впереди, авось повезет больше, чем мне, ребеночек найдется. А как будешь рожать, ежели сейчас в мокром шастаешь?

Кружка едва выскользнула у меня из рук, я фыркнула:

— Вы, должно быть, шутите! Тоже мне еще, молодуху нашли! Пятый десяток уже землю топчу! А вы мне — рожать! Мой поезд уже давно ушел.

Теперь уже фыркнула бабка. Чем бы ни было то зелье из закопченного горшка, старухе явно полегчало, и теперь она насмешливо косила на меня старческим, выцветшим глазом:

— А вот в горнице в зеркало и заглянешь: молодуха ты, али нет! Все, времени у меня мало! Иди быстро мокрое сымай и вертайся!

Спорить было глупо. Хотя бы потому, что ходить в мокрой обуви и мокрых, пусть и только до колена, штанах полезно еще никому не было. Но на пороге горницы я споткнулась.

Войдя в дом, я почему-то напрочь позабыла, что на улице белый день, и приняла как должное полную темноту, требующую освещения. Но в горнице оказались те самые три окна, которые выходили на улицу. И в них, любопытно щурясь, заглядывало низкое осеннее солнце. Я оторопело оглянулась назад. За спиной была темнота, освещенная странными «лампами». И как это понимать?

Я понятия не имела, что такое поставец, но догадалась сразу: на самом видном месте в горнице стояло странное сооружение, напоминавшее стол-тумбу и поставленный на него маленький шкаф. За мутными стеклами шкафчика смутно проглядывали очертания какой-то посуды. А вот на столе…

Вообще, горница, лежанка и поставец, насколько я знала, были старорусскими словами, бывшими в обиходе до революции. Но то, что было разложено на «столе», на русское платье походило так же, как я на королеву английскую, Елизавету. В полном онемении я таращилась несколько секунд на гору кружев и шелка цвета топленого молока. Все это безобразие венчал собой странный рогатый головной убор того же теплого оттенка, что и платье, живо напомнивший мне киношную Малифисенту. И настолько не вязалось с запущенным, старым и явно бедным жильем, что я невольно протерла глаза. Ничего никуда не исчезло.

Мое воображение спасовало перед попыткой представить страну, в которой подобный чепчик являлся бы национальным головным убором. Но все это позабылось в тот момент, когда я заметила рядом с поставцом потемневшее от времени зеркало. Позабыв про скорбно хлюпающие кроссовки и окоченевшие ноги, я бросилась туда. И замерла. Из темных недр стекла на меня смотрела… не я.

Нет, не так. В зеркале все же была я. Но я словно попала в прошлое. Так, как отражение в зеркале, я выглядела более двадцати пяти лет назад. Еще до свадьбы с покойным мужем и рождения дочери. Я неверяще прикоснулась ладонью к потемневшему от времени стеклу. Зазеркальная девушка, потрясенно уставившись на меня, сделала тоже самое. И в этот момент меня накрыло…

…— Да брось ты! Мне уже двадцать пять! — Голос дочери из-за двери звучал глухо и чуточку раздраженно. Я замерла, положив ладонь на дверную ручку. —  А дача записана на меня едва ли не с рождения! Папик как знал, что мне понадобятся деньги. Так что продам — и все дела! Там домище капитальный, Ленкина мамаша уже пару раз интересовалась им, хочет съехать за город, а квартиру оставить Ленке. Вот это я понимаю — родоки с пониманием относятся к потребностям детей! А моя… Как клуша вцепилась в нее, каждый год с весны до поздней осени жопой кверху там торчит, но переезжать жить туда не собирается! И все мне морали читает: иди работай, выходи замуж, не шляйся по кабакам… Что? Рехнулся, что ли? Я, и сажать капусту???

Я шла как раз к дочке, чтобы сказать о том, что на все выходные уезжаю на дачу. Соседке Ангелине Павловне нужно помочь с уборкой урожая, а то она после инсульта плохо ходит, да и у себя кое-что сделать не помешает. Заодно и отвезу ведро хорошей семенной картошки. Не то, чтобы я опасалась, что Маша ее сварит и съест. Нет, дочка предпочитала всякую «здоровую» пищу: йогурты разные, пророщенную пшеницу, орехи, зелень, иногда позволяла себе сыры. Потому за целостность посадочного материала я не переживала. Но хранить его было лучше на даче, чем на балконе квартиры.

Бессмертная фраза из произведения Проспера Мериме заставила меня бледно улыбнуться. А в груди больно кольнуло: как же так? Почему дочь принимает такие решения, не посоветовавшись со мной? Зачем ей такие деньги, что она хочет продать оставшееся от отца наследство? Я уже хотела толкнуть закрытую дверь и зайти к дочке в комнату, когда услышала:

 — Не гони! Я с ней в трехкомнатной квартире еле уживаюсь! И мне это уже надоело! Так что продам дачу, а потом потребую раздела квартиры: имею полное право! Я уже узнавала: за нашу трешку вполне можно получить приличную двухкомнатную квартиру в центре и однушку где-нибудь на окраине спального района…

Больше я слушать не стала. И так все понятно. Кроме одного: где я так упустила дочь? Ведь со смерти мужа жила лишь для нее. Хваталась за любую подработку, чтобы купить Маше модную куртку, чтобы в школе, а потом в институте она была не хуже других. Старалась дать ей все, чтобы росла счастливой. Выросла. А теперь гонит меня из собственного дома. Дожилась ты, Диана…

Рассеянно потерев почему-то онемевшее левое плечо, я начала машинально собирать сумки: поверх посевного картофеля легли пакеты с семенами. Сосед напротив, Михаил Платонович, еще месяц назад давал на них деньги, предпочитая затариваться с осени. Непонятно только, куда ему столько. Участок такой же, как и у нас, а пакеты велел купить, будто целое поле собрался засеять огурцами и помидорами.

Вместо второй сумки бережно упаковала купленные сегодня саженцы яблонь и персиков. Прошлую морозную зиму сад, заложенный еще мужем, практически не пережил. Вымерзло все, кроме двух груш у дома и старой сливы на краю участка. Вот я и решила посадить молодые деревца. Думала, пойдут внуки, будут для них собственные, без химии, яблочки. На глаза навернулись слезы и потекли горячим ручейком. Машка-Машка! Что же ты творишь!

Смахнув с лица влагу, я решительно увязала саженцы так, чтобы их не повредить в дороге, и чтобы удобно было везти в электричке. Отдам их Ангелине. Пусть посадит у себя. Авось, не откажется принять меня в гости, когда Машка продаст наш участок. Почему-то я уже не сомневалась в том, что дочка продаст дачу. Машка с детства отличалась редкостным упорством. Если поставила перед собой цель — обязательно ее добьется. Впрочем, это у нее от меня.

  Из холодильника я вытащила пол батона вареной колбасы, все равно дочь таким не питается, из хлебницы вынула початую буханку хлеба. На даче у меня была вермишель. По дороге куплю масла и яиц. И на два дня мне хватит.

Решительно натянув фланелевую куртку, которую Машка почему-то упрямо называла толстовкой, я проверила кошелек, подхватила поклажу и вышла из квартиры вон. За два дня на природе глядишь и остыну. А потом все равно придется говорить с дочерью. Пусть с дачей я ничего поделать не смогу, покойный муж ее сразу записал на имя Машки, но вот переезжать в «какую-нибудь однушку на окраине спального района» из квартиры, в которой прожила большую часть жизни, я не хочу. Придется дочери с этим смириться и урезать свои аппетиты.

Прохладный осенний воздух слегка остудил мою горящую голову. Я даже пожалела, что ушла из дому во фланели, и не надела теплую куртку. Ну да ладно, до автобусной остановки буквально пять метров, там подожду электричку в здании вокзала. А на даче у меня есть фуфайка. Не пропаду!

Вскоре я уже немного успокоилась. Билет до дачи лежал в кошельке. А у вокзала я купила с рук у какой-то бабки за сущие копейки семена декоративных подсолнухов — давно о них мечтала, но как-то все не доходили руки. Тупое онемение в левом плече прошло. И когда звонок подруги Лариски настиг меня на выходе из вокзала, я не задумываясь переложила все в одну руку, вслед за всеми желающими плетясь на перрон, и выудила из сумки телефон.

Стоило только нажать на зеленую кнопку, как в ухо ворвался заполошный Ларкин крик:

 — Динка, ты сдурела, что ли? Ты зачем квартиру меняешь? Да еще и на эту дыру у городской свалки??? Шепелевы три года ее сбыть с рук не могли! Теперь аж танцуют от радости!

Меня словно кто-то саданул кулаком под дых. Горло перехватило, а земля под ногами вдруг закачалась. Вот и переговорила с дочерью. Сомневаться, откуда растут ноги у услышанной новости, не приходилось, но я все равно вмиг ослабевшим голосом переспросила:

 — Лар, ты о чем?

Подруга насторожилась:

 — Дин, ты решила сменить место жительства? Я тут пять минут назад столкнулась в торговом центре с Веркой Шепелевой и ее мужем. Ну, ты должна ее помнить, блондинка по жизни, ей три года назад от тетки досталось наследство: однушка на девятом этаже на краю города, рядом с пустырем и свалкой. Они ее долго пытались продать. Они же с ее матерью и сыном живут вчетвером в двухкомнатной. А тут Верка от счастья меня чуть не задушила: мол, ты согласна обменять свою трешку на две их квартиры и с небольшой доплатой. — Голос подруги стал осторожным: — Дин, это что, меня разыграли?

Дышать стало нечем. Словно весь воздух разом превратился в смолу и застрял у меня в горле. Лариска, не дождавшись от меня ответа, встревоженно поинтересовалась:

 — Дин, что у тебя происходит? Что это за обмен? И ты где вообще?

У меня на грудь словно свинцовая плита легла. Мимо проходящие люди толкали и пихали меня, злобно ворча, чтоб убралась с дороги и не мешала. Кое-как, сквозь огнем пекущую в груди боль, мне удалось вдохнуть немного воздуха:

 — Лар,.. это не я… это Машка за моею спиной… — Боль в груди все ширилась и ширилась. — Я вообще… на дачу собралась… но это… знаешь, Лар, я кажется… умираю…

С последним словом мне в грудь словно раскаленный кол кто-то вогнал. А взбесившийся асфальт под ногами вдруг бросился мне в лицо. Последнее, что я запомнила, был крик подруги в телефонную трубку:

 — Динка, не смей! Ты еще молодая! Держись! Я сейчас…