Глава 2

Сгорбившись, как древняя старуха, и с трудом оторвав руку от холодного зеркала, я посмотрела в глаза своему отражению. Я вспомнила все: и подслушанный под дверями в комнату дочери разговор, и свою обиду на то, что двадцатипятилетняя дочь воспринимает меня как досадную помеху в своей жизни, и неудавшуюся дорогу на дачу, которую Машка собралась продавать, и звонок подруги Лариски…

Опасливо потерев под левой ключицей, где уже ничего не болело, я заставила себя отвернуться от зеркала. В горнице было ощутимо холодней, чем в той комнате, где осталась бабка, и ноги в мокрых джинсах уже заледенели. Стаскивая с себя штаны и носки, я одновременно искала глазами, что бы надеть взамен. Что-то, не слишком похожее на косплейщину. А то еще эти чудики за свою примут. Стоп. Это же не косплей. А я, кажется, и так стала тут одной из своих…

Мозг упрямо отказывался принимать тот факт, что у меня, судя по всему, на вокзале случился инфаркт. Иначе, с чего бы так сильно у меня болело сердце. Так сильно, что от одних только воспоминаний возникали фантомные боли. Но тогда получается… Получается, что в своем мире я умерла, и стала попаданкой, про которых так любит читать Машка…

На глаза навернулись слезы. Что ж, Динка, так тебе и надо. Ничего лучшего ты, судя по всему, не заслужила. Не глядя, я выдернула из кучи сваленного на нарядно застеленную постель барахла то, что на ощупь показалось плотнее. Носков этот мир, судя по всему, еще не знал. А с портянками я обращаться не умела. Но пришлось учиться. Кроссовки мокрые, аж хлюпают, а другой обуви, кроме лаптей я в комнате не нашла.

Бабка окинула меня не по-старчески внимательным взглядом, когда я, вдоволь наревевшись, прихрамывая из-за непривычной обувки вернулась к ней:

— Чой-та ты, девка, долго…

Мне захотелось съязвить, что, мол, рогатую прелесть примеряла, никак на себя в зеркало не могла налюбоваться. Но вместо резких слов из груди вырвался всхлип. Бабка понятливо кивнула:

— Ревела… Я тоже в свое время долго ревела, когда узнала, где оказалась. Но я-то тутышняя, с Большой земли токмо. А ты, судя по одежке, пришлая…

Я вздохнула, подхватывая уродливо-грубый табурет и подтягивая его поближе к бабкиному ложу:

— Пришлая, бабушка, еще какая пришлая… Из другого мира я. Только в своем мире я, судя по всему, умерла. — Я снова невольно потерла под ключицей. Хотя там уже ничего не болело.

Бабка хмыкнула:

— Ну, значит магия сочла, что ты тут будешь полезной. Али жизнью своей, поступками, заслужила второй шанс. Ну да ладно, не нам с тобой судить. Я свой долг перед островом выполнила сполна. Теперь твоя очередь. Сходи-ка еще раз в горницу. Откроешь поставец, там увидишь — стоит чаша, из зеленого камня выточенная, а в ней ключ. Неси его сюда.

В непривычной обуви ходить не хотелось. Но делать-то нечего! Пришлось вставать и идти за непонятно зачем потребовавшимся ключом от непонятно чего.

Чашу я нашла быстро. Вот только ключа в ней не было. Никакого. Чаша стояла вообще пустой. Я с недоумением выглянула в комнату к старухе:

— Простите, бабушка, но ключа нет. Чаша пустая!

Старуха завозилась на своем месте:

— Широй меня кличут. Как это нет? Ключ там! Ты, наверное, не туда заглянула! Посмотри внимательнее!

Вернувшись в комнату, я распахнула обе дверцы поставца полностью и принялась изучать его полки. Хотя, особо изучать тут было и нечего: несколько искусно расписанных тарелочек, поставленных под стенкой на ребро. На верхней полке по углам — две одинаковые вазочки в форме бутона лилии завораживающего голубого оттенка. Будто солнечные лучи насквозь пронизали весеннее небо. Между ними какая-то фиговина, напоминающая Лампу Алладина из диснеевского мультика, между прочим, как и в мультфильме, медная! На средней полке по центру, на самом почетном месте, стоял пузатый, слишком большой, чтобы служить для заваривания чая, чайник, весь в невиданных красных цветах. По бокам от него выстроились словно солдаты тюльпанообразные бокалы-лафитники. А вот на нижней полке было всего три предмета: под стенкой на ребре стояла удлиненная, предназначенная для рыбы тарелка, слева — треугольная, из прозрачного стекла, но с металлическими уголками шкатулка. Пустая. А вот справа — чаша малахитово-зеленого оттенка. Похожая на бульонницу, но помассивнее. На ее боках резвились золотые драконы.

Как по мне, так абсолютно безвкусная, но, скорее всего, дорогая вещь. И пустая. Перепутать ее с чем-то другим было попросту невозможно. Ничего даже близко похожего тут больше не было. Может, бабка сама ключ куда-то переложила? А теперь в силу возраста запамятовала? Я схватила чашу с полки, мимоходом удивившись ее тяжести, и поволокла бабке:

— Эта чаша? — Шира прищурилась. — Хотя, другой зеленой там нет. Только эта, с драконами.

Старуха с трудом приподнялась на лежанке:

— Подай!

Я молча протянула сосуд, готовясь, если что его подхватить. Но Шира на удивление легко, одной рукой взяла чашу, заглянула внутрь и недовольно на меня посмотрела:

— Вот же ключ!

Она сунула свободную руку внутрь, а потом протянула ее мне, сжав большой, указательный и средний пальцы щепотью кверху. Словно и вправду зажав в них ключ. Вот только в щепоти ничего не было. Я покачала отрицательно головой.

Потеряв терпение, Шира отбросила чашу в сторону на лежанку. Сосуд глухо бухнул о стенку. А старуха безапелляционно потребовала:

— Дай правую руку!

Несколько побаиваясь вдруг ставшей неадекватной бабки, я осторожно протянула требуемое. Шира «вложила» мне в ладонь невидимый ключ, сжала своей рукою мою в кулак и забормотала:

— Я, Шира Иггарани, бывшая хранительницей Драконьего перевала почти сто пятьдесят лет, передаю ключ и власть на острове… — Она быстро взглянула на меня: — Назови свое имя, и имя своего рода! Быстро!

Я тупо моргнула и на автомате выдала:

— Диана Петровна Сидоркина.

Шира удовлетворенно кивнула и повторила:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Передаю ключ и власть на острове пришедшей из другого мира Диане Петровне Сидоркиной. Чтобы она в свою очередь хранила его жителей, следила за благосостоянием острова и оберегала портал! Да будет так!

Бабка замерла, жадно глядя на наши сомкнутые руки. Даже, кажется, затаила дыхание. В полной тишине утекали минуты. Я не шевелилась. И тоже ждала. Но ничего не происходило.

Минута. Другая. Третья. Потом Шира все-таки отпустила мою руку, предварительно бесцеремонно разжав мне кулак. И расстроенно пробормотала:

— Не понимаю… — Она будто бы взяла с моей ладони невидимый ключ и расстроенно повертела щепоть перед глазами. — Почему?.. Почему ничего не происходит? Ключ должен был перейти к тебе… А ты его даже не видишь… — Она нахохлилась, как воробей на проводах под дождем. — А ведь должна видеть…

И вдруг Шира вскинула на меня глаза: страшные, горящие лихорадочным огнем:

— Погоди. Ты не смогла зажечь орииты. Понятия не имеешь, что такое магия. Что стояло на полке рядом с чашей?

Я пожала плечами:

— Треугольная шкатулка из прозрачного стекла с золотыми уголками. — Чуть подумав, я добавила: — Пустая.

Шира откинулась на подушку и горестно застонала, прикрыв глаза:

— Пустая! Остров притянул пустышку… Теперь всем конец…

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь хриплым, тяжелым дыханием Ширы. Постояв в растерянности возле ее лежанки, я осторожно опустилась на табурет. Бабка никак на это не отреагировала, лежа на спине и прикрыв предплечьем глаза. Из ее груди со свистом вырывалось дыхание. Мне вдруг сделалось жутко.  Она лежала такая беспомощная, такая несчастная, раздавленная горем, которого я понять на могла. И могла умереть в любую секунду. И я бы осталась тут одна. И без информации.

Наверное, это эгоистично с моей стороны, но меня толкал животный страх оказаться в роли слепого беспомощного котенка. Так что я прошлепала к печи еще раз, немного подволакивая ноги из-за непривычной обуви, и налила еще настойки в кружку. С сомнением покосилась на хозяйку дома, и решительно направилась к лежанке:

— Шира, я вам еще настойки принесла. Выпьете? Шира…

Она среагировала далеко не сразу. Но все-таки убрала с лица руку с так и зажатой щепотью. Будто там до сих пор был невидимый ключ.

Старческий взгляд полоснул меня такой болью, что я на мгновение задохнулась. Некоторое Шира молчала. Будто решала, как поступить. А потом тихо попросила:

— Возьми чашу…

Склонившись над ее ложем, я дотянулась и достала чашу, протянула ей. Но Шира ее не взяла. Просто аккуратно опустила в нее пальцы. Словно и вправду клала ключ.

— Отнеси туда, где взяла. А потом возвращайся. Я расскажу тебе все, что знаю. Хотя, не понимаю, чем это тебе сможет помочь. Без магии-то. — Она тяжело, сокрушенно вздохнула: — Ты же даже удачу рыбакам намагичить не сможешь. А рыбы и так с каждым днем все меньше. Без магии ее не станет совсем. Люди начнут голодать. А остров до весны будет отрезан от Большой земли. Продуктов взять неоткуда. Только то, что заготовили с осени и выловили в море.

Я молча поднялась и сходила еще раз в горницу. Вернула на законное место чашу и, щелкнув напоследок самого крупного дракона по носу, аккуратно прикрыла дверцу поставца. Наверное, в этом виновата игра света, но мне показалось, что дракон, получив такой «привет» от меня, возмущенно дернулся.

Вернувшись к Шире, я пристроилась на тот же табурет и приготовилась слушать. Старуха вздохнула, отвела взгляд и начала свой тихий рассказ:

— Когда-то очень давно, более тысячи лет назад, Драконий перевал был райским местечком. Жить тут хотел каждый. Но не каждого принимал Хранитель острова. Еще бы! В прибрежных водах были просто залежи редчайшего золотистого жемчуга! Естественно, он привлекал авантюристов всех мастей. За тем и был тут Хранитель. Он следил за порядком, не пускал на остров не чистых на руку людей. — Шира еще раз тяжело вздохнула. — Ты должна знать, что остров не просто так носит название «Драконий перевал». В нашем мире живут только люди. А в те времена, когда у острова ловили жемчуг, тут был портал в драконью страну. Чешуйчатые, знаешь ли, очень уважают ценности. А еще больше — они уважают редкости и красоту. Потому и наведывались они через портал к нам на остров. А там и дальше, на крыльях летали на Большую землю. Да и Драконий перевал в старые времена море не отрезало от Большой земли на зиму, на кораблях ходили туда-сюда и купцы, и жители острова. Дай попить. — Я поднялась, помогла Шире сесть и поднесла кружку к ее бескровным губам. Старуха, сделав три глотка, отодвинулась и продолжила рассказ: — Я не скажу тебе точно, почему захлопнулся портал к драконам, почему они перестали посещать остров, и что произошло раньше. Только пропали драконы, и постепенно все пришло в упадок. Сначала исчез жемчуг. Да не постепенно, а за одну ночь: словно его в темноте демоны выбрали. Вышли ловцы поутру на промысел: а дно чистое и пустое, как стол. Не стало жемчуга, перестали приплывать на остров купцы. И постепенно остров захирел. — Шира снова вздохнула. — Много народу отсюдова съехало в поисках лучшей доли. Уже когда я стала смотрительницей острова, урожаи с оскудевших полей были такие, что нам не хватало пережить зиму своим зерном, по осени докупали на Большой земле. Я была очень сильной магичкой. Старалась и поля поддержать, и крыши отремонтировать…

Я не выдержала и фыркнула:

— Магией, что ли?

Шира метнула на меня гневный взгляд:

— А чем еще?

Я пожала плечами:

— Кровельными материалами! Не знаю, что у вас тут в ходу, черепицей, что ли.

Шира отвернула лицо к стене и глухо пробормотала:

— Вот ты и будешь своими кровельными ремонтировать. Намедни Мурина заходила, просила помочь: в хлеву у нее крыша опять прохудилась. А я как раз хворала. Обещала, как полегчает… До зимы отремонтировать. Да мне уж и не полегчает, я чую. Так что это придется делать тебе.

Я невольно возмутилась:

— А мужика что, у этой Мурены нету?

Шира слабо дернула уголком рта на мою намеренную ошибку в имени:

— Как не быть! Имеется. И детишек трое. Потому и важно крышу на хлеву залатать. Погибнет коровенка — беда будет. Тит у нее в моря не ходит. Сызмальства напужался, сказывал, его русалка чуть на глубину не уволокла, так что он теперь в воду ни ногой, ни на лодке.

Услышав знакомое имя, я поначалу вытаращила глаза. Ну не бывает таких совпадений просто так! А уж когда Шира добавила про русалку, я не сдержалась и фыркнула:

— То-то он все норовит их обезвреживать! А кстати, он утверждал, что русалкам обезвреживание нравится. Они ему даже за это жемчуг подкидывали!

Шира нахмурилась:

— Врет, поди. Жемчуга тут не было уже очень давно. С тех самых пор, как хранителями перестали быть мужики.

Мне показалось, что я ослышалась. Или что-то поняла не так:

— Простите, Шира, я не совсем понимаю: что с хранителями?

Старуха горько усмехнулась:

— А никто не понимает. В старые, славные времена остров всегда хранил мужчина. А потом он исчез. Вместе с драконами, жемчугом и благосостоянием острова.

Я невольно нахмурилась:

— Всегда один и тот же? Никогда не менялся? А как это?

Шира слабо дернула плечом:

— А кто его знает! Может, он тоже был дракон. Так или иначе, но пропал он, пропал жемчуг, исчезли драконы и захлопнулся портал одновременно. С тех пор за островом всегда присматривают женщины. Берегут его, помогают его жителям в меру сил и способностей. И ищут способ вновь открыть проход в страну драконов. Таков наказ первой Хранительницы.

— Зачем? — Я в удивлении подняла брови. — Это же не она накосячила и закрыла портал? Если все произошло одновременно, то наверняка это сделали ваши драконы…

Старуха тяжко вздохнула:

— Ты бы слушала, да запоминала. А не вопросы дурацкие задавала. А вдруг именно тебе суждено отыскать и открыть портал, вернуть острову хранителя, драконов и жемчуг?

Я хотела съязвить по поводу того, что портал оказывается еще нужно и найти, а не только открыть. Но, наткнувшись на взгляд Ширы, промолчала. Пусть говорит. Послушаю. От меня не убудет. Хотя, я уже сильно сомневалась, что услышу что-то действительно стоящее. А не побасенки выжившей из ума старухи.

Шира, убедившись, что я молчу и готова продолжать внимать ее мудрости, вздохнула:

— Ну так вот. Еще со времен первой хранительницы Драконьего перевала заведено: власть на острове передается от хранительницы к хранительнице с помощью золотого ключа. Этот ключ не только символ власти, но и должен помочь открыть портал той, кому повезет его найти. До той поры, хранительница должна заботиться об острове и его жителях. А буде ей не повезет, тогда нужно дождаться преемницу и передать ей символ власти.

Из всего услышанного меня зацепило только «дождаться преемницу». И меня вдруг словно водой ледяной окатило. Я вспомнила, как Шира приветствовала меня на крыльце. Вспомнила все ее слова и намеки. И тихо спросила:

— А что, у хранительниц не рождаются дочери?

Шира тяжело и горько вздохнула:

— До сегодняшнего дня у хранительниц не только не было дочерей, у них вообще семей не было. Но, может, тебе повезет больше… Ведь это такая тоска — длинные зимние ночи одной в пустом доме…

***

Я стояла, обхватив себя руками, и невидящим взглядом наблюдала за тем, как тело Ширы, бывшей хранительницы этого острова, укладывают в раскачивающуюся на волнах лодку. Дул пронзительный ветер, и мужикам, которые снаряжали Ширу в ее последний путь, приходилось прикладывать усилия, чтобы самим не свалиться с мостков в воду и не уронить ныне покойную хранительницу.

Мозг отстраненно отмечал совершенно несущественные, глупые мелочи. Как один из мужиков поскользнулся на мостках и растянулся перед траурной процессией в глупой позе попой кверху. Как рогатый чепец Ширы, или как там называлась эта жуть, которую прилаживали покойнице на голову сразу три женщины, не хотел помещаться в лодку. Я сама словно оцепенела. Будто бы была тут, и в то же время не здесь, в другом месте.

Уже почти сутки, как я оказалась на этом жутком острове. А я еще ничего не ела и не спала. Я очень надеялась, что получится перекусить и отдохнуть после сумбурного, обрывочного и малоинформативного рассказа Ширы о моих новых обязанностях, но после того, как старуха призналась мне, что все хранительницы этого проклятого места обречены на одиночество, она словно впала в прострацию. Временами звала какого-то Резвана и умоляла его простить, временами заклинала меня не открывать окно в этой комнате, а то водоворот ее сведет с ума. Но чаще она просто лежала, молча глядя невидящими глазами в потолок.

Так страшно, как в эти часы рядом с умирающей старухой, мне, пожалуй, не было еще ни разу. Каюсь, но я старалась лишний раз на Ширу даже не смотреть. Маленькая полутемная комнатка казалась мне тюрьмой: не сбежать, не бросить и не попросить помощи. Бессилие, невозможность хоть как-то повлиять на события, облегчить чужие страдания, угнетали.

Немного полегче стало, когда неожиданно на пороге комнаты появилась сухощавая женщина в точно также, как и у Ширы, завязанном ушками платке. Гостья видимо уже была в курсе моего появления, так как удивления при виде меня на ее лице я не заметила. Зато сама вытаращилась на ее наряд: рубаха видимо когда-то была белой. А может быть я придираюсь, и это просто полотно низкого качества. Темная жилетка-душегрея даже в странном свете магических ламп казалась заношенной, а юбка — обтрепанной по подолу.

Пару минут мы молча изучали друг друга. А потом Шира вдруг закричала со своей лежанки:

 — Резван! Резван! Не ходи туда! Водоворот тебя затянет! Закройте окно! Нильма! Что уставилась? Закрой немедленно окно!

Гостья вздрогнула, будто ее ударили. Ее взгляд метнулся к наглухо занавешенному окну, у которого стоял стол. Потом растерянно перебежал на Ширу и на меня:

 — Что с ней?

Я пожала плечами:

 — Бредит. Не могу сказать почему. Шира рассказывала мне про то, что я должна делать в качестве хранительницы острова и внезапно начала звать какого-то Резвана. Кстати, меня зовут Диана.

Несколько часов в компании умирающей старухи нагнали на меня такой жути, что я сейчас была рада любой компании. Лишь бы не оставаться одной.

Гостья наконец-то отошла от порога, чем вызвала немалое облегчение у меня, и приблизилась осторожно к лежанке Ширы:

 — Шира… Хозяйка…

Ожидаемо, старуха не отозвалась. С того самого момента, как Шира начала звать какого-то Резвана, она ни разу не отозвалась, когда я ее звала. Мельком взглянув на желтоватое, словно восковое, сморщенное лицо, я вдруг с ужасом заметила жуткую, мертвую неподвижность ее глаз. С губ само собой сорвалось:

 — Господи…

Я никогда не была верующей, оно как-то само собой получилось. Рядом мне вторила гостья:

 — Святые драконы! Преставилась…

Некоторое время мы молча стояли и смотрели на умершую. Не знаю, какие мысли бродили в голове у селянки, а я думала о том, что мне Шира так толком ничего и не рассказала. «Ищи портал и открой его» — инструкцией не назовешь. Но с этим еще ладно, как-то разобраться можно. А вот то, что я понятия не имею об укладе местной жизни — это уже очень и очень плохо. Придется расспрашивать местных.

 — Я позову женщин. — Гостья скорбно поджала губы и обняла себя за плечи. — Ширу надобно достойно проводить в последний путь. Она делала для нас все, что могла.

Селянка стремительно развернулась и вышла. А я чуть не расхохоталась: то есть, если бы Шира не выворачивалась ради них на изнанку, то сейчас бы ее никто и не подумал «достойно» провожать в последний путь? Меня затрясло.

К счастью, я быстро опомнилась и надавала себе мысленных оплеух.  Видела «лихие девяностые», осталась без мужа с маленькой дочкой на руках на стыке веков, и ничего, выжила. Значит, выживу и тут. Надо перезнакомиться с местными женщинами и поговорить. А дальше решу как быть. Но это оказалось не так просто сделать.

Они пришли примерно через полчаса, как мне показалось. И поначалу я подумала, что они все сестры, если не близнецы — настолько уныло-одинаковыми выглядели женщины. И лишь позднее, присмотревшись, я поняла, что виновата в этом одежда. Обезличено-одинаковая, словно сшитая на конвейере.

Первая ласточка отношения ко мне местных прилетела, когда женщины занялись делом. Заведя какую-то заунывно-тоскливую песню, они споро вытащили откуда-то лохань и принялись таскать в нее воду. Часть воды налили в огромный горшок и сунули его в печь. И вот тогда-то ко мне впервые обратилась одна из женщин, я даже имени ее не знала:

 — Хранительница, нужно подогреть воду. Зажги огонь!

Меня передернуло от формы обращения. Ни здрасти тебе, ни до свидания, но огонь зажги! Я пожала небрежно плечами:

 — Возьмите спички, или что тут у вас есть, и зажгите.

То, что я сейчас допустила серьезную ошибку, я поняла сразу. Женщины ошеломленно переглянулись, и та, которую, как я подозревала, звали Нильма, сурово сдвинула брови:

 — Шира всегда зажигала огонь своей магией! И не только для себя. Если вдруг у кого-то гас очаг, она в любое время суток по первому зову прибегала и зажигала его!

Порыв прикусить губу я задавила в зародыше, судорожно соображая, как теперь быть. То, что признаваться в отсутствии у меня магии нельзя, было ясно, как божий день!

Разбаловала их тут Шира, раз мчалась по первому зову. А мне теперь что с этим делать? Что там Машка щебетала по поводу своего любимого фэнтези?

Лет до семнадцати Машка была просто образцовой дочерью и по вечерам, когда я возвращалась с работы и мы ужинали вместе на кухне, она часто взахлеб пересказывала мне сюжеты прочитанных книг, забавно закатывая глаза от того или иного героя. Жаль, что я тогда почти не обращала внимания на ее рассказы, считая это просто глупой подростковой влюбленностью.

Лихорадочно подбирая слова, я деланно прищурилась:

 — А вы разве не знаете, что магия не едина? И у разных людей она проявляется по-разному? У Ширы была магия огня, у меня ее нет. Зато есть кое-что другое…

И это снова оказалась ошибка. Услышав, что у меня нет магии огня, женщины потеряли ко мне интерес. Кто-то из них сбегал куда-то и принес угольки в горшке, вскоре в печи запылал веселый огонь. Женщины, все с теми же заунывными песнопениями, принялись обмывать покойницу, а потом и обряжать.

Про меня все словно забыли. Больше ни слова, ни взгляда в мою сторону. Будто меня тут и нет.

Пока я барахталась в своих малоприятных воспоминаниях, лодка с покойницей уже скрылась из виду, унесенная в открытое море. А те, с кем мне теперь предстояло жить, тихо исчезли, ушли, не позвав меня за собой. И вот тут-то меня и накрыло.

Опустившись на песок там, где стояла, я разревелась, оплакивая прошлую, утраченную жизнь и неудачное начало новой. Нервное напряжение последних суток вылилось в настоящую истерику. С воем и всхлипываниями. Но мне было все равно, даже если кто-то увидит или услышит. Я дошла до предела.

Сколько я так рыдала — не знаю. Наверное, долго. Но в конце концов слезы иссякли. К этому моменту я окончательно продрогла, сидя на берегу. Новый день разгорался, но солнца на небе не было. Зато дул пронзительный ветер. И даже сеялась мелкая водяная пыль. То ли с неба, то ли с моря, но одежда уже успела отсыреть.

Смахнув с глаз оставшуюся влагу, я судорожно всхлипнула и заставила себя встать. Умирать повторно мне не хотелось. А болеть в этих условиях даже простудой нельзя. Так что надо вставать.

С трудом поднявшись на затекшие ноги, я огляделась и с удивлением заметила в отдалении наблюдавшего за мною незнакомца. Возможно, я даже не обратила бы на него особого внимания, если бы не два «но».

Мужчина был одет куда элегантнее мужиков из деревни. И, заметив, что я встала и смотрю на него, быстро скрылся за ближайшим песчаным холмом. Не поняла…

Я сорвалась с места быстрее, чем успела подумать, зачем мне это и безопасно ли бегать за непонятно кем вообще. Мало ли, что за народ тут может шастать? И мне даже в голову не пришло, что я буду делать, когда догоню незнакомца. Как буду объяснять, зачем за ним погналась.  Просто на одних инстинктах вдруг сорвалась и побежала.

Очень скоро я прокляла свою дурость. Пусть мои сорок семь остались где-то в прошлой жизни, но бежать в лаптях по песку было тяжело даже молодой. И к тому моменту, когда я достигла песчаного холма, за который уводила цепочка следов, я уже порядком задыхалась. Но все равно продолжала бежать на чистом упрямстве. Если уж затеяла, то будь добра, доведи до конца.

Еле заметная тропинка, по которой я пыталась догнать незнакомца, вильнула в последний раз. И у меня возникло ощущение, что кто-то насмешливо сунул мне под нос кукиш. Мол, на-ка, выкуси! А то разбегалась тут за незнакомыми мужчинами!

Тропинка оборвалась резко, словно обрезанная ножом, стоило только мне обогнуть частично поросший сухой травой холм. А перед глазами возникло огромное поле, все в пожухлой траве. От неожиданности я запнулась. Дыхание со свистом вырывалось из легких, в боку кололо так, что пришлось согнуться пополам, чтобы утишить боль, а меня накрыло разочарование. Незнакомец словно сквозь землю провалился. Или растворился в воздухе. А может, и вовсе мне примерещился? Ну что, добегалась, Диана?

Немного отдышавшись, я осмотрелась. Трава, местами доходившая мне до колена, не была примята. Слева поле упиралось прямо в песчаный холм и метров через двадцать переходило в заросли сухих стеблей камыша. Справа было только поле и поле, сколько видел глаз. И никаких следов присутствия человека. Странно как-то. Куда он мог подеваться? Не улетел же по воздуху? Чувствуя себя идиоткой, я даже голову задрала и посмотрела вверх. Но на свинцово-сером небе плыли лишь лохматые седые тучи.

Чтобы уже точно убедиться в том, что незнакомец не притаился где-то за холмом поблизости, ожидая, пока я уберусь восвояси, я, чертыхаясь и обдирая руки о колючки, вскарабкалась на ближайшее возвышение и огляделась. Но, то ли холм оказался не так уж и высок, то ли незнакомец был хитрее, то ли мне и вовсе все привиделось, но вокруг не было ни души. С одной стороны — свинцово-серое, неприветливое море, с другой — высохшее поле. А между ними, как часовые, цепочка невысоких песчаных холмов. И за ближайшим со стороны моря…

Я по-девчоночьи взвизгнула от радости и буквально скатилась вниз, едва не свернув при спуске себе шею. Это была словно находка, негаданный подарок судьбы!  У самого подножия холма, там, где прибой не достал бы в любом случае, на песочке стояли мои вещи: сумка с семенами и продуктами, дамская сумочка и саженцы.

Подбежав поближе, я опешила: хозяйственная сумка с виду была нетронута. А вот на дамской сумочке сидела довольно крупная ящерица странного синюшного оттенка. Я бы сказала, что пресмыкающееся готовится подохнуть с голоду, потому и посинело. Хотя, для умирающей голодной смертью, рептилия имела слишком упитанный зад с ритмично дергающимся в такт движения челюстей хвостом. Попа у ящерки была на славу! Не меньше моего кулака! И эта голодающая зараза сейчас еще и пыталась перегрызть ремешок моей сумки, чавкая на весь пляж! Я не выдержала:

— Ах ты ж! Скотина! Я тебя!..

У меня не хватало слов, чтобы «облагодетельствовать» захватчика, и я нашарила под ногами какой-то очередной дрючок.  Помнится, в сумку поверх картофеля я клала и колбасу. Неужели оно уже ее сожрало и, не наевшись, принялось за ручку кожаной сумки? При одном только воспоминании о колбасе, в животе басовито заурчало, и я разозлилась. Вот проглот! Не позволю лишать меня моего последнего имущества!

Ящерица, увидев надвигающуюся угрозу, вместо того чтобы сбежать, застыла на месте, потешно разинув рот и выронив обслюнявленный ремешок из пасти. Я замахнулась на нее:

— Пошла вон! Немедленно! Я тебе покажу, как жевать чужое имущество!

И она пошла. Вернее, побежала. Ко мне. Я взвизгнула, когда это странное существо принялось тереться о мои ноги, как кошка. Даже что-то похожее на урчание издавало.

В полнейшем ступоре я наблюдала за совершенно нехарактерным поведением пресмыкающегося. Ну, то есть, я слышала, что в моем мире ящерицы были совершенно не ручными существами. Логично предположить, что тут тоже так. Но вот конкретно эта серо-синяя особь вела себя скорее, как ласковая кошечка, чем как обычная рептилия. В голову неожиданно пришла совершенно дикая мысль.

Я присела и осторожно протянула руку, ежесекундно ожидая, что дружелюбие найденыша закончится и он меня цапнет:

— Эй! Это ты от меня убегал в человеческом образе? Это ты сюда принес мои сумки?

Ящерица подняла голову и недоуменно моргнула. Мол, ты чего? Совсем рехнулась? А мне стало стыдно. Совсем ты с ума сошла, Динка, со всеми своими приключениями! Но, с другой стороны, как мои вещи тут оказались? Тит и Окул нашли меня с другой стороны деревни, там, где пляж был намного шире, а сами песчаные холмы больше напоминали наносы. И как тогда сумки оказались здесь? В стороне от деревни и от причала с лодками? Если бы не странный незнакомец, за которым я погналась, я бы их не нашла никогда.

Наверное, ящерке надоела моя задумчивость. Или у нее были свои какие-то соображения, но рептилия вновь начала тереться мордочкой теперь уже о мою протянутую руку. Я в удивлении наблюдала за всем этим цирком. Ну не могут так себя вести дикие животные! Тем более, не может ящерица ластиться как домашняя кошечка!

Синюшно-серая зараза будто услышала мои мысли. Подняла голову, моргнула, открыла пасть, словно мне улыбаясь, и неожиданно… впилась мне в палец!

Завизжала я скорее от испуга, чем от боли, мотая в воздухе рукой с прокушенным пальцем, на котором словно знамя моей глупости болталась синюшная ящерица. Больно особо и не было. Но вот стряхнуть заразу со своего пальца я не могла.

— Скотина! Что я тебе сделала? За что ты меня?

Глупо, конечно, спрашивать у дикого животного за что оно меня укусило. За палец, конечно. Который не следовало ему совать. Перестав трясти рукой, я печально посмотрела на болтающуюся на нем рептилию:

— Ну ты и скотина… Что, укачало? Так тебе и надо! — Вообще, я не знаю, могло ли в принципе укачать ящерицу. Но вот конкретно этот индивид, вися на моем пальце, стремительно менял окраску в сторону золотисто-алого. — Если тебя стошнит — не смей делать это мне на руку! А то поджарю себе на ужин в отместку! И вообще… Выплюнь каку! И не смей тащить что попало в рот!

Я уже благополучно забыла, что обвиняла ящерку в том, что она — это таинственный незнакомец, сбежавший от меня. А вспомнив, слегка покраснела. Что-то я стремительно глупею на этом острове! Деградирую. Это не к добру! Посмотрев на все еще болтающуюся на пальце зверушку, вздохнула:

— Так! Покаталась, и хватит! Представление окончено! Цирк уже уехал! Давай, слезай с моего пальца, и я пойду домой! Пора уже хоть что-то поесть, хоть раз за сутки. А то меня скоро ветром в море унесет!

Ящерица, болтавшаяся на пальце как тряпочка, при слове «поесть» оживилась, моргнула на меня янтарным глазом, как-то странно извернулась и наконец выпустила из пасти мой многострадальный палец. Но при этом, вместо того чтобы как нормальной рептилии шлепнуться на песок, она извернулась немыслимым образом, скользнула вдоль моей ладони и обняла своим телом мое запястье, замерев там в виде странного, но симпатичного браслета.

Я разинула рот от такой наглости:

— Ну ты и скотина-а-а… Мне тебя теперь что, в дом тащить на себе? А ты не обнаглела часом?

Янтарный глаз мигнул: мол, чего стала? Идем! И я пошла. Со вздохом подхватила за обслюнявленный ремешок дамскую сумочку и повесила ее на плечо, потом взяла хозяйственную сумку. А в руку с ящерицей —  упакованные саженцы. Если все будет хорошо, то картофель я смогу посадить. И сад разбить тоже. Не пропадем.