Глава 15

Глава 15

Белла-Корт. Октябрь 1562 года

Момент, когда я закрыла за собой двери в королевские покои, стал переломным. Гонка закончилась и предстояли тяжелые, но монотонные дни, наполненные уходом за больной и попытками чем-то занять запертых дам и избежать бабского бунта, бессмысленного и беспощадного.

Первое, что необходимо было сделать — устроить Бесс с максимальными удобствами. И я решительно направилась в расхваленную в письме ванную. Что сказать, она действительно производила впечатление. Даже на меня, что уж говорить о людях этого времени.

Здесь было всё и даже чуть больше! Запах! Не тот зловонный запах болезни, а ароматы лаванды, розы и розмарина. Свет! Высокие окна с частым свинцовым переплетом были обращены в закрытый сад, ныне весь золотой и багряный. И солнце, проходя сквозь грани стекол, дробилось на множество солнечных зайчиков, отражаясь в начищенных до блеска серебряных тазах и кувшинах. Посередине стояла деревянная лохань, покрытая мягчайшим полотном. Рядом с бортиком стоял ларец со множеством склянок: розовая вода, драгоценное миндальное масло, уксус, настоянный на цветочных лепестках. На дубовой скамеечке рядом лежало несколько кусков кастильского мыла и гребни из слоновой кости. Пол был устлан роскошными коврами, заглушающими шаги.

В углу был устроен самый настоящий умывальник с краном, в виде львиной головы, из пасти которой от источника по свинцовым трубам текла ключевая вода. Это была роскошь, неслыханная для этого времени. Неудивительно, что Елизавета так гордилась этой комнатой. Но, главное, что поражало — не царящая здесь роскошь, а почти абсолютная тишина. Никаких придворных и советников, никаких просьб и требований, только плеск воды, ароматы трав и солнечные зайчики.

Покачав головой в попытке избавиться от странных мыслей о тяжкой доле правителей, потянулась к кувшину. Холодная вода и уксус будут сейчас весьма кстати. Нам придется постоянно обтирать Елизавету в попытке сбить жар. И тут от окна послышался странный звук, будто мышь грызет дерево, только чуть громче. Звякнуло, осыпаясь стекло, и пальцы в толстой кожаной перчатке просунулись внутрь в попытке выломать свинцовый переплет. Затем в проеме показалось лицо — грубые, словно топором рубленные черты, решительный блеск глаз.

Оцепенев от ужаса, я не могла даже закричать, позвать на помощь и только судорожно прижимала к себе кувшин. Миг — и вот уже я вижу руку, сжимающую короткий меч. Человек протискивается плечом внутрь, он уже почти наполовину в комнате.

В этот момент в уши мне ударил чей-то пронзительный визг и лишь секунду спустя я поняла, что это я, я так истошно кричу. Потом, позже, я не смогла припомнить ни одной связной мысли в своей голове в те минуты. Тело действовало независимо от разума. Подскочив к незнакомцу с силой, вызванной беспредельным ужасом, обрушила кувшин на его голову. Глухой звук удара, хруст. И вот, этот страшный человек выпустил меч, дернулся, захрипел и, потеряв равновесие, упал. Я успела услышать треск ломающейся лестницы и тяжелый, мокрый удар тела о землю. А потом в бессилии осела на ковер, все еще не выпуская из рук кувшин, уже прилично погнутый. Я сидела и не могла отвести взгляд от залитого светом покореженного окна, поэтому не сразу смогла разглядеть ворвавшихся в комнату людей.

— Что же, теперь нам не придется каждый раз открывать окно, чтоб втащить дрова и продукты, — спокойно отметила леди Мэри. А мастер Болл только растерянно оглядывал учиненный разгром. Больше никто не пришел.

Ее Величеству становилось всё хуже. Оспа, безжалостная гостья дворцов и хижин, терзала королеву с такой жадностью, что Беркотт, единственный, кого я разрешила впустить, лишь качал головой и прятал от меня глаза. Долгие дни и бессонные ночи я провела в затемненной опочивальне, куда допускались лишь те, кто разделил со мной эту добровольную тюрьму. А сменять меня у ложа Елизаветы я могла доверить лишь одному человеку — леди Мэри. Какими бы ни были ее взгляды и религиозные убеждения, как бы не стремилась она вернуть Англию в лоно католической церкви, я твердо знала, что она не сделает ничего, что могло бы навредить королеве. И она знает, что я не хочу быть наследницей умирающей государыни. Соперницей, как поспешили окрестить меня злоязыкие дамы, запертые в покоях вместе с нами.

Однако в те часы, когда я сидела у изголовья, обхватив руками голову Елизаветы — только так она могла хоть ненадолго забыться беспокойным сном — мысли о короне и троне меня мало тревожили. Мне было мучительно жаль. Жаль не королеву, не дочь своего грозного отца, а молодую женщину, вцепившуюся в жизнь с тем отчаянием, с каким утопающий хватается за брошенную ему веревку. И в ночной тиши, нарушаемой лишь потрескиванием свечей, неровным дыханием и тихими стонами больной, я молилась и молилась о той, кто преподает нам сейчас урок смирения и стойкости.

Она была так терпелива, так безропотно переносила страдания, так кротко встречала каждый новый приступ, что даже «ушибленная» леди (я так и не поинтересовалась тем, кто же она такая) смягчилась и всячески пыталась помочь в уходе за королевой. Что, впрочем, не мешало регулярно кидать на меня злобные взгляды.

Иногда, когда жар становился особенно силен, Елизавета начинала в полубреду говорить об отце, о матери, которую едва помнила, о брате Эдуарде. И в этих ее словах, обращенных к давно умершим, я слышала океан одиночества, захлестывающего ее с самой юности. И, что меня особенно трогало, даже в бреду Елизавета узнавала меня. И в моем присутствии ее дыхание становилось ровнее, словно присутствие той, в ком она всегда видела соперницу, дарило подобие покоя.

В особенно тяжелые минуты, когда ее кожа, казалось, начинала обжигать, она вдруг говорила — ясно и осмысленно, словно лихорадка на краткий миг отпускала её разум из своей огненной хватки — о Дадли, ее «дорогом Робине». И в эти минуты ее голос теплел и становился таким мягким и воркующим, что я невольно отводила взгляд, чувствуя себя незванной свидетельницей чужой тайны.

И еще одна мысль мучала меня на протяжении этих бесконечных дней. Что, если Господь, даровав ей исцеление, заберет красоту. Прекрасным лицом Елизаветы восхищались послы и поэты. Эта бледная кожа, эти тонкие черты с высокими скулами, эти пронзительные глаза Тюдоров — это было не просто лицо, это было мощное и действенное оружие дипломатии. И если оно покроется багровыми рытвинами, которые не смогут скрыть ни белила, ни пудра, то английская королева рискует стать той, кого будут жалеть. А жалость в мире политиков куда страшнее ненависти. Но даже эта мысль отступала перед угрозой иной, куда более страшной, — угрозой, что Елизаветы не станет вовсе.

Я сидела у постели больной королевы и думала о том, как мало мы знаем тех, кто носит корону. А за величественным фасадом дворцов, за пышными роскошными одеждами, за строгим церемониалом скрываются существа из плоти и крови. Они, так же как и мы, простые смертные, боятся одиночества, забвения. А пуще всего они боятся предстать перед Создателем с грузом незамоленных грехов.

Той ночью жар усилился. Елизавета судорожно сжимала мне руку. Внезапно, притянув меня ближе, она яростно зашептала, сипло, сбиваясь то ли от боли, то ли от тяжести мыслей.

— Кэти, любезная моя Кэти, я стою на пороге и вижу то, что видят умирающие правители. Я вижу свое королевство без себя. Англию без Тюдоров, трон без наследника. И за него дерутся, рвут власть, словно псы кусок мяса. Испанцы, французы, шотландские лорды. Хаос, который поглотит все.

— Бесс...

— Молчи, молчи... Я хочу оставить Англию в руках того, кому я верю безраздельно. Лорд Дадли, мой Робин, станет лордом-протектором, когда я уйду. До той поры, пока мой преемник — или преемница, — она бросила на меня короткий, испытующий взгляд, — не будет утверждён Советом и Парламентом

Я почувствовала, как от лица отхлынула кровь и в жарко натопленной спальне меня стал бить озноб. Лорд Дадли — протектор! Сын изменника, казнённого при Марии. Спесивый фаворит, которого знать едва терпит. Муж, которого подозревают… Господи Боже, — да в чем только его не подозревают! И этот человек должен будет держать в руках власть над Англией, пока высокие лорды будут пытаться договориться, в попытке протолкнуть своего кандидата?!

— Ваше Величество… — начала я, тщательно подбирая слова, но Елизавета сжала мою руку сильнее.

— Принеси мне перо и бумагу, я хочу записать свою последнюю волю. А ты, ты, Кэтрин Грей, поклянись мне, что примешь ее, не поднимешь мятеж!

При виде отчаяния этой женщины, слезы навернулись у меня на глаза.

— Ваше величество, Бесс, не нужно отчаиваться! Я верю, верю, что все уладится. Если Бог с Вами, то кто может быть против вас?

— Ступай и помни: ты не слышала этого. Ни одна душа не должна знать до моего смертного часа… если он пробьёт. Письмо отдашь Сесилу, если Господь приберет меня.

К счастью, Елизавета Тюдор не умерла. Господь, чьи пути воистину неисповедимы, пощадил ее. Для Англии, для грядущих испытаний, не знаю. С недугом она боролась медленно, неуверенно, то снова начиная полыхать жаром, то почти приходя в себя. И борьба эта истощила ее до предела. И вот, настал миг, когда кризис миновал. Дыхание выровнялось, жар спал. И у меня появилась надежда, что болезнь позади. Елизавета возвращалась к жизни. И чем лучше она себя чувствовала, тем сильнее проявлялась ее привычка повелевать.

Лицо ее, еще хранящее следы перенесенных страданий, мало-помалу очищалось и обретало прежние черты. И уже становилось понятно, что самый страшный кошмар женщины этой эпохи не случился. Оспа не оставила следов на коже. И когда сойдут струпья, королева снова сможет поражать окружающих своей яркой, сияющей красотой.

Я же, видя как она слабая, но не сломленная, отдает первые распоряжения фрейлинам, поняла, что стала свидетелем исцеления не только тела, но и торжества несгибаемого духа над одной из самых страшных болезней. А еще я думала — с тревогой, которую тщательно прятала за невозмутимым лицом и приветливой улыбкой — о том, что совсем скоро королева увидит во мне не свою усердную сиделку, не «любезную Кэти», а наследницу трона, соперницу, обладающую почти равными правами на корону. Я знала, как только болезнь отступит окончательно, в направленном на меня взгляде Елизаветы будет не беспомощная благодарность, а холодный оценивающий расчет. Между мной и ей будет всегда стоять тень родства. Никакая нежность сиделки, никакие ночи, проведённые у изголовья, никакие запертые мною двери не смогли бы развеять эту тень до конца.

И все же я знала: те долгие часы, что мы провели вдвоем на грани жизни и смерти, изменили нас обеих. Елизавета больше не смотрела на меня как на очередную претендентку из Завещания. Она увидела во мне человека. А я в ней — живую женщину. И из этого может со временем вырасти что-то кроме взаимного недоверия. Или, напротив, — что-то очень опасно для меня.

А потом я почувствовала, что меня знобит.