Интерлюдия третья

Спустя полгода после описываемых событий. Магерит

Тот же кабинет. Те же голые белые стены, то же грубое распятие, тот же запах воска, ладана и старого пергамента. Но теперь пламя свечей металось? словно в ярости, бросая на стены длинные дрожащие тени. Таким же яростным и мятущимся было и настроение хозяина кабинета. Властелина всей той великой империи, над которой никогда не заходит солнце.

Он нисколько не изменился. То же сухощавое тело, те же рыжеватые волосы и бледное лицо. Те же бледно-голубые глаза. Но, этой ночью они больше не казались ледяными озерами. В них клокотало что-то темное, вулканическое, готовое извергнуться лавой ненависти. И горе той, на которую эта ненависть будет обращена.

Перед ним все так же, склонившись, недвижимо стояла фигура в черном. Тот, кому сегодня первым предстояло испить чашу королевского гнева. Тот, кто первым узнает о грядущих переменах на политической арене. Знания, за которые многие бы заплатили очень, очень дорого.

— Провидение, — произнёс король и от звуков его тихого голоса, как никогда напоминающего шипение змеи перед броском, человека в черном почувствовал озноб. — Провидение, говорите вы мне. Дева Мария простёрла свою длань над английской блудницей. Оспа отступила. Еретичка сидит на троне, и лицо её — я слышал — осталось таким же, как и прежде. А мое золото, мои планы, мои люди — всё обратилось в прах.

— Де ла Куадра, — он словно выплюнул имя посла. — Этот болван. Этот неумеха. В его руках были все козыри — и онумедрился потерять их все. Наемник мертв. Елизавета жива. Девчонка Грей едва не отправилась на тот свет.

— Никто не мог подумать, что она поедет ухаживать за королевой! И теперь народ поет ей осанну, ее любви, ее преданности. Ее уже называют ангелом-хранителем короны!

Король медленно, тяжело поднялся. Оперевшись на стол, он стоял покачиваясь с пяток на носки и размышлял. Маленького роста, щуплый, с выпяченным животом, с тощими ногами... Другой смотрелся бы жалким. Но подавляющая властность, но многолетняя привычка к абсолютному подчинению его приказам, создавали такую грозную ауру, что смешки застревали у шутников в горле, а остроты так и не рождались на свет.

— Де ла Куадру — отозвать, — отчеканил он. — Немедленно. Он ответит передо мной лично. А в Луандун поедет тот, кто не боится запачкать руки. — Он вперил взгляд в тёмную фигуру. — Вы знаете, о ком я. Вызовите его из Неаполя. Пусть он отложит свои итальянские забавы. Англия стоит того.

Король тяжело опустился обратно в кресло. Ярость уступила место холодной, расчетливой злобе. Длинные бледные пальцы пробежали по столу, нащупывая какой-то свиток.

— Девчонка Грей… — Пауза. Долгая. Опасная. — Наша кроткая белая овечка, наша белая роза Греневика, наша новая надежда, способная принести в Англию огонь истинной веры. Одна из тех немногих, что несет в себе кровь Тюдоров. — Он бросил короткий острый взгляд на собеседника. — Я хочу знать каждый ее шаг, каждое сказанное слово. Она еще может стать королевой, просто час ее еще не пришел. Или, быть может...

Он не договорил. Незаконченная фраза так и повисла в воздухе, словно топор палача, готовый рухнуть на беззащитную шею в любой момент.

Спустя полгода после описываемых событий. Луандун.

Эти покои были полной противоположностью магеритскому аскетизму. Ароматы душистых трав, розовой воды и воска пропитывали воздух. В огромные окна врывался солнечный свет. Изумительные венецианские зеркала отражали его бесчисленными солнечными зайчиками, рождая искры на золотой парче, драгоценных камнях, сверкавших в рыжих, как медь, волосах владычицы. Но сама она, обычно столь падкая на лесть, на воспевание своей несравненной красоты, сегодня была задумчивой и хмурой. Перед ней, склонившись в почтительном поклоне, замер невысокий человек. В этом сияющем светом кабинете он казался пятном мрака, выходцем из преисподней.

— Встань! — резкий, высокий голос королевы заставлял его ежиться в предчувствии королевского гнева. — Оставь расшаркивания, сэр Уильям! Пока вы тут разводите церемониалы, эта Грей плетет свои интриги! Ты же обещал, обещал мне! А что получилось в итоге? Все, абсолютно все теперь говорят о ее кротости, о ее благородстве, о силе духа, о преданности … — она задохнулась от возмущения, шагнула вперед, и глаза ее вспыхнули тем особенным огнем, что предвещал бурю.

— А лошади! — почти выкрикнула она. — Небесные кони, подаренные де ла Куадрой! Не одна лошадь, не две — целый табун! Подарок, достойный королевы, вы слышите меня?! Королевы! И сделан он не мне! Испанцы сделали его не мне, а этой выскочке! Католичке!

Собеседник королевы поднял голову. Лицо его оставалось непроницаемым. Он выждал паузу, пережидая вспышку королевской ярости, и заговорил. Голос, тихий и вкрадчивый, стелился и обволакивал, смягчая, сглаживая тот огненный гнев, которым пылала Елизавета, гнев, который часто толкала ее на опрометчивые поступки.

— Ваше Величество, Ваше Величество, мне очень хорошо понятны причины вашего недовольства. Но вы не можете выказать его публично. Вы не можете лишить своей милости ту, что столь отважно пренебрегла опасностью, чтобы ухаживать за вами, ту, что стала вашим добрым ангелом, ангелом-хранителем. Ту, чья смелость и решительность позволили избежать покушения. — Он сделал почти незаметный шаг, вплотную приблизившись к королева. Голос стал еще тише, еще вкрадчивей. — Ее следует вызвать ко двору. И наградить. Наградить щедро, напоказ. Чтобы все могли увидеть королевскую милость! А заодно они своими глазами увидят и ту, что спасла королеву. О, пусть они увидят ее! Уже завтра о ней будет говорить весь Луандун. И кто знает, кто знает, какими тогда будут эти разговоры...

— А в качестве награды… — голос стал жестче, утратил присущую ему вкрадчивость, — Вы, Мадам, пожалуете ей титул. В знак особого расположения, за заслуги перед короной. Скажем, сделаете ее герцогиней Думнон. Милое герцогство. Отдаленное герцогство. Вы сделаете ее леди в своем праве. С правом передать этот титул детям. Когда она выйдет замуж. ЕСЛИ она выйдет замуж.

Королева резко остановилась, словно наткнувшись на препятствие. Глядя в пространство, сложенным веером она медленно, задумчиво постукивала по губам. Тишина в покоях стала почти осязаемой, опасной, недоброй.

— Когда она выйдет замуж... ЕСЛИ она выйдет замуж… — произнесла она многообещающе, словно пробуя эти слова на вкус, осознавая всю их прелесть, все их изящество. Ярость в ее глазах уступила место холодному, расчетливому блеску. — Я подумаю над этим, Сесил, хорошо подумаю. А что с наемником? Де ла Куадра отозван. Но на его место придет другой. И он непременно захочет подхватить нити, брошенные его предшественником. Вы уверены, что испанская змея больше не ужалит меня в спину?

Человек в темном низко склонил голову, так низко, что его лицо полностью скрылось в тени.

— Уолсингем занимается им, — ответил он жестко и кратко.

Елизавета резко отвернулась к окну, словно страшась посмотреть на него. Солнце заливало ее силуэт, превращая в неподвижную, полную величия золотую статую. Но лицо, лицо оставалось скрытым от собеседника. Когда же она заговорила вновь, голос прозвучал устало, но твердо.

— Смотри же, сдержи свое слово в этот раз, сэр Уильям. Иначе он станет последним. Ты понял меня?

Спустя полгода после описываемых событий. Думнон.

Он сидел в клетке, болтающейся у позорного столба. В этом городке, как и во многих других, имелась рыночная площадь с позорным столбом и клеткой. Добротной, выкованной из железа, грубой, но крепкой. Она висела на толстой цепи и слегка покачивалась от особенно настойчивых порывах ветра.

Высокий, это ясно было видно даже по его скрюченной, сгорбленной фигуре. Волосы, пусть и коротко остриженные, уже свалялись в колтуны и утратили свой благородный серебристый цвет. Тонкое, странно-светлое, несмотря на покрывавшую корку грязи, лицо. В нем, некогда слышавшем дыхание Леса, больше не осталось ничего от ушедшего навсегда мира. А новый мир не принял его, в нем не было места для таких как он.

Вот, вот, стайка мальчишек, всегда крутившихся на рынке, осмелела и начала подбираться поближе. Самый смелый тыкает длинной острой палкой в скорчившееся тело. Отскакивает, но, подбадриваемый товарищами, подступает уже ближе. Взрослые все еще держатся на расстоянии, делая вид, что спешат по своим делам. Но и они уже начали собираться в небольшие группки. Два-три человека. Пока. Его скрюченная, в попытке избежать прикосновения к обжигающему железу, фигура, его изможденность и худоба, его слабость и беспомощность делали из него отличную мишень. Полностью безопасную мишень. В нее так весело швырнуть грязью. Сначала. А потом в ход могут пойти гнилые овощи, благо здесь, на рынке, их всегда хватало. А чуть позже полетят и камни.

Наиболее благоразумные и сострадательные попытаются воззвать к разуму и милосердию. Но, их не услышат. Наоборот, слух о том, кто сидит в клетке, приведет на рыночную площадь все больше и больше людей. Людей, нашедших на кого можно выплеснуть застарелые страх и ненависть. А потом на смену камням придут вилы. Или даже костер, который разложат тут же, у позорного столба. И его ждет долгая, полная мучений смерть в раскаленной железной клетке.

Спустя полгода после описываемых событий. Тауэр.

В подвалы Тауэра не проникали ни солнечные лучи, ни дыхание свежего воздуха. И стены их были пропитаны вековой сыростью. Факелы на стенах горели чадным пламенем, лишь слегка рассеивая окружающий мрак. Запахи ржавчины, крови и жженого волоса, казалось, въелись в сам камень. А над окружающим смрадом царил запах ужаса, делая окружающую атмосферу еще более гнетущей.

На низком деревянном топчане лежал человек. Вернее, то, что от него осталось. Он был похож на изломанную куклу. Правая рука висела безжизненной плеть. Скрюченные пальцы напоминали лапу дохлой птиицы. Левая же нога, замотанная в бурые от запекшейся крови тряпки, была заметно короче другой. Тяжелое, с присвистом, дыхание, когда каждый вдох отдается в груди протяжным влажным хрипом. Но его глаза... Несмотря на терзающую тело лихорадку и боль, или, скорее, благодаря им, его глаза горели такой лютой, неукротимой ненавистью, что даже привычные ко всему стражники старались не смотреть на пленника.

Впрочем, стоящий рядом с топчаном сэр Фрэнсис Уолсингем, был чужд привычен к подобным взглядам. Облаченный в строгий черный камзол с белоснежным воротником и тончайшими кружевными манжетами, он стоял опираясь обеими руками на тяжелую трость. На лице застыла печать скуки, голос был монотонен и тих.

— И снова я спрашиваю я тебя, кто послал тебя убить королеву? Де ла Куадра? Или, быть может, ты стал орудие в руках папского нунция? Назови мне имя и я облегчу твои муки.

Наемник усмехнулся покрытыми спекшейся коркой губами и попытался сказать что-то столь же презрительное, что и раньше. Но вместо этого захлебнулся кашлем и из его горла вырвался только нечленораздельный хрип. Глаза его остановились на глиняном кувшине. Он стоял совсем недалеко, в изножье. Большой, покрытый влажными каплями. И был столь же недостижим, как звезды на небе.

—Ты... снова пытаешь... меня вопросами. И... снова я могу тебе... сказать лишь, что не тронул бы ее... Не тронул бы эту ведьму с кувшином! — Он сфокусировал взгляд на стоящем рядом лорде и снова закашлялся, из разбитого, измученного тела вырвался звук, похожий на вой. — Скажи мне, скажи мне имя этой суки! Никого, никого не было там, чтобы мне помешать. Эти курицы, компаньонки королевы не встали бы на пути. Сраные наседки, изнеженные леди, они бы побежали за стражей. И я успел бы уйти! А она ударила… гадюка… Скажи мне... скажи мне ее имя. И я скажу тебе то, что ты так хочешь знать. — Уолсингем не шевелился.

— Ты отвлекся, — холодно перебил он наемника, не повышая голоса. Казалось, его вовсе не интересовал этот полный лютой злобы шепот. — Мне нет дела до твоих обид на леди Кэтрин Грей. Мне нужно имя. Кто он? Откуда? Кто поручился за тебя ?

Наемник затих в раздумье. Мучительная гримаса исказила его лицо, но теперь к боли примешалась какая-то жуткая, изломанная ирония. Он медленно, сквозь хрип, засмеялся.

— Надо же, леди Кэтрин Грей… Наследница… Все пошло прахом из-за той, что стала бы королевой, удайся мне… Пытай меня, сэр Фрэнсис. Режь, жги. Я не боюсь, я уже все равно что мертвец. Но, пока ты будешь меня пытать, я буду кричать ее имя. И Господь, быть может, услышит меня и эта сука сдохнет в тех же муках, что готовишь мне ты.

Уолсингем медленно повернул голову к палачу, неподвижно стоявшему у жаровни. Там уже тускло алели угли и грелись щипцы, иглы и крючья. На столе, на грубой холстине, лежали «кошачья лапа» и железный башмак.

— Хорошо, — произнес глава королевской разведки тем особенным тоном, от которого даже у видавших виды тюремщиков стыла кровь в жилах. — Говоришь, ты мертв, ты не боишься. Но твое тело еще живет, еще чувствует боль. В нем есть кости, которые можно дробить, есть сухожилия, которые можно рвать, есть мясо, которое можно жечь. Ты скажешь мне, вы всегда мне все говорите. Я спрошу имя в последний раз. Кто нанял тебя?

Наемник молчал, тяжело дыша. Факел затрещал, тени инструментов качнулись, словно с нетерпением потянулись к нему. Уолсингем больше не стал ждать ответа. Коротко кивнув палачу, он шагнул назад, в нишу, густую тьму которой не могли разогнать факелы. Раскаленный прут коснулся ступни изувеченной ноги. И в подземелье Тауэра раздался протяжный, полный боли и неутолимой ненависти крик.

— Кээээтрин...