Глава 2

Греневик, Этхем Хаус . Месяц спустя

Мой так вовремя случившийся обморок мог бы дать необходимую, как воздух, передышку. Однако действительность оказалась намного мрачнее и передышка продлилась куда дольше Если бы не это, то, вполне возможно, этих строк мне уже не довелось бы написать. Женщина, в тело которой меня занесло, вела весьма активную светскую жизнь, о которой у меня не сохранилось никаких воспоминаний. А ещё у меня не было образования, получаемого в эту эпоху всеми знатными дамами. И будущее могло быть весьма мрачным.

Но, начнём с начала.

В себя меня привёл мерзкий запах жжёного пера. Его настойчиво совала мне под нос та самая дамочка из кареты. Чуть придя в себя и оглядевшись, я немедленно жалобно застонала, картинно схватившись за голову, и изобразила намерение опять обеспамятеть. Однако, горечь во рту усилилась и приобрела ясно выраженный металлический оттенок, внезапным спазмом меня буквально скрутило пополам и бурно и обильно вырвало в вовремя подставленный тазик. Рвота была неукротимой, мучительной, повторяясь снова и снова, пока не пошли желчь и какая-то клейкая слизь. Мир померк и голоса зазвучали отдаленным гулом. Память сохранила лишь обрывистые кадры: бледные, искаженные страхом лица служанок, грохот опрокинутого стула. Чей-то пронзительный вопль над самым ухом: «Молока! Бегите за молоком, оно свяжет яд!». Затем другой голос, хриплый от ужаса: «Что остолбенели?! Вскачь за цирюльником и за аптекарем! Леди Кэтрин отравили!». А потом накатила черная, липкая волна слабости, и я провалилась в небытие, успев мельком подумать, что мое попаданчество бьет все рекорды по идиотизму: не успев появиться, тут же отправляюсь на свалку истории.

Выздоровление было медленным и я мало что помню из этого времени. Сознание возвращалось урывками и ненадолго. Меня выматывали частые судороги, после которых наступала всеобъемлющая слабость, будто из меня вытянули все кости. Жажда была адской, но глотать было нестерпимо больно, будто глотка была исполосована битым стеклом. При этом толковой помощи от окружающих я так не дождалась.

Приходил цирюльник, важный мужчина в засаленном камзоле, пахнущий лошадьми и старой кровью. Он, нахмурившись, пощупал пульс, посмотрел на мои белки и объявил, что «порочные гумы» застоялись и их надо обновить. Мне пустили кровь из вены на руке. Ощущение было странным и жутким: теплое течение по коже, легкое головокружение, а потом еще большая слабость. Аптекарь прописал противоядие — тертый безоаровый камень в вине, а для «укрепления желудка» — декокт из полыни и руты, горький до слез. Воспротивиться не было сил.

Леди Мэри, та самая соседка по карете, самоотверженно ухаживала за мной: поила этими зельями по ложечке, прикладывала к животу мешочки с нагретой солью, обтирала мое лихорадочное тело уксусом, смешанным с розмарином. Она почти непрерывно была рядом со мной: поила, обтирала, читала вслух. Именно ее монотонный тихий голос был тем якорем, который не давал вязкой, наводящей ужас темноте затянуть меня во внушающие ужас безмолвие и безвременье, затянуть, может быть, навсегда. Барахтаясь в захлестывающей меня слабости, я тянулась на звук этого голоса. Постепенно моменты прихода в себя становились все дольше и наступали все чаще. И вот, в один действительно прекрасный день, я просто открыла глаза и поняла, что, пожалуй, задержусь еще на этом свете.

То, что я бодрствую, не осталось незамеченным бдительными сиделками. Помимо осунувшейся и крайне измученной леди Мэри, которая была то ли компаньонкой, то ли родственницей, я увидела пухлую женщину лет пятидесяти в одежде попроще. Хорошо так попроще. Никакого бархата или шелка, никаких ярких цветов. Грубый лён и сукно самых тусклых оттенков серого и коричневого. Лишь ослепительно белые, накрахмаленные чепец и фартук, хрустящие при каждом движении, вносили строгую ноту чистоты в этот унылый ансамбль.

Мое сердце екнуло от внезапной надежды. Крахмал! Если здесь есть крахмал — значит, есть и картофель! Ведь делают его из картофеля, не так ли? Значит, Новый Свет уже подарил Англии свои дары. Значит, где-то здесь есть и помидоры — «золотые яблоки», и кукуруза, и многое другое. О, как вкусна будет жареная на сале картошка. Да с лучком! В своих, еще путающихся после болезни, мыслях я уже рисовала идиллические картины будущих пиршеств, далеких от странной для меня кухни этой эпохи. Да и в целом попаданчество, видимо, накладывает отпечаток в виде мечты о всеобщем благоденствии и научно-техническом прогрессе.

«Ах, ну не дура ли», — подумала я позднее, узнав, что крахмал в те времена добывали упорным трудом из пшеницы или риса, а заветный «патата» был диковинкой, растущей в садах аристократов как декоративный цветок, и в пищу его не употребляли. До знакомства с настоящими «fish and chips» мне предстояло прожить целую вечность.

Но, в тот миг я витала в облаках. Впрочем, от мечтаний меня отвлекла суровая реальность опочивальни. Так же комнате были две довольно молодые девицы в грубых серых платьях и замызганных передниках. Одна из них, поелозив чем-то в глиняной миске, ничтоже сумняшеся шкваркнула мне на лоб мокрую тряпку. Даже не выжатую. Вода немедленно залила лицо, волосы и постель.

Пока я, отфыркиваясь, пыталась протереть глаза, раздался звук оплеухи.

— Смотри, что делаешь, дура, — прошипела экономка, судя по внушительной связке ключей на поясе. И уже ко мне, умильно-подобрстрастно:

— Ваше сиятельство, ваше сиятельство, вы так нас напугали. Думали уже, что не успеет лекарь-то. Леди Мэри тут уж почти месяц за вами ухаживает. А вы всё не в себе и не в себе…

Ну и голосок: тонкий, звонкий, тарахтит как из пулемёта. Страдальчески сморщившись, махнула в её сторону рукой. Экономка понятливо замолкла.

Зато активизировалась леди Мэри, моя визави из кареты. Наклонившись ко мне и обдавая несвежим дыханием ("Интересно, я тоже так пахну? — подумалось мимоходом. — Тогда никаких поцелуев до изобретения зубного порошка и щетки"), она начала докладывать обстановку, не делая ни малейших скидок на мою длительную болезнь.

— Ваше сиятельство, я сочла нужным отписать Её Величеству о вашем нездоровье. Надеюсь, вы не сочтете это за своеволие. Но мне показалось, что ваше отсутствие вызовет ненужные разговоры и повредит вашей репутации. При дворе хватает злопыхателей, завидующих вашему положению и королевской благосклонности.

— Ах, что вы, я нисколько не сержусь на вас, дорогая. Наоборот, весьма благодарна и очень ценю вашу преданность, — проговорила слабым, срывающимся в сипение, голосом. — И поверьте, она не останется без награды.

«Знать бы ещё, это точно преданность и ты спасла меня от нехилых проблем, или только что подложила свинью космических масштабов, — мрачно размышляла я. — Но в любом случае, сейчас это выяснить не удастся, сейчас важно совсем другое».

Леди Мэри, чье лицо при тусклом свете свечи казалось вырезанным из желтой слоновой кости, сделала почти незаметный знак головой. Экономка шагнула вперед и склонилась в реверансе, скривив губы в улыбке.

— Леди Кэтрин, не изволите ли подкрепиться? Когда вы еще в беспамятстве лежили, лекарь-то приходил несколько раз и указания оставил, что делать когда вы в себя придете!

— Изволю, — ответствовала я внутренне ликуя от того, что узнала, наконец, имя. Конечно, способность моего желудка что-то усвоить вызывала сильнейшие сомнения. Однако, я понадеялась, что врачи тут не слишком уж дремучие. Хотя бы, этот конкретный. И понятие диеты уже известно. Бульончика бы слабенького. Или овсяночки.

Сильные, но не слишком умелые и ласковые руки горничных, помогли мне приподняться в постели. На колени положили большую льняную салфетку, на неё - массивный металлический поднос, по виду серебряный. На поднос - серебряную же миску, заполненную какой-то жижой не самого аппетитного вида и запаха.

— Что это? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло. — Отвар, сударыня, — пояснила ключница, сложив руки на животе. — По рецепту ученого доктора: миндальное молоко, проваренное с хлебом, щепотка шафрана для тепла в желудке и немного меда для услащения. Пища легчайшая и целительная.

И сложила руки под фартуком, голову наклонила, смотрит так умильно-умильно, ну прям группенфюрер Мюллер в исполнении Броневого. И глаза такие ласковые-ласковые. И горничные по бокам от неё, чуть сзади. И леди Мэри с другой стороны кровати.

— Благодарю, — пробормотала я и, судорожно сглотнув, взяла в руки ложку. Тоже серебряную, черт возьми. «Господи, не оставь, — жалобно взмолилась, — не для того же ты меня сюда перенёс, а потом спас от отравления, чтоб я тут же загнулась от дизентерии». И решительно зачерпнула бледно-желтую, мучнистую жижу.

На вкус она была приторно-сладкой, с горьковатым послевкусием шафрана и орехово-землистым привкусом миндаля. Есть это было странно, но не отвратительно. Я ела медленно, чувствуя, как на меня устремлены все взгляды: оценивающий — экономки, почтительный, но пустой — горничных, и устало-наблюдающий — леди Мэри.

Стараясь есть чинно и благородно, а не давиться под пристальными взглядами окружающих, кое-как дохлебала свою порцию. Взамен опустевшей тарелки мне подали недоглинтвейн. В кубке. Тоже серебряном, с каменьями.

— Гипокрас, миледи, разведенный и подогретый, — сказала ключница. — Для смывания пищи и укрепления духа.

Я сделала глоток. Теплое, сильно разбавленное водой вино, густо приправленное медом, корицей и гвоздикой, обожгло горло приятным теплом. «Эх, и почему бы одной благородной леди не выпить бокальчик эсторского. Не забыть бы изобрести фарфор, — сонно подумала я, сползая под тёплое уютное одеяло. — И чай, это ж невозможно всё время вино хлебать, сопьюсь. А воду, насколько знаю, здесь не пьют».

Последнее, что помню — чья-то рука задернула балдахин. Слышно было, как леди Мэри тяжело вздыхает, устраиваясь на своем кресле у кровати, как шуршит ее платье. Потом — резкий звук щипцов для снятия нагара со свечи и мягкое «пфф» задуваемого пламени. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь слабым отсветом тлеющих углей в камине. Тепло гипокраса разливалось по жилам, смиряя дрожь. Перед тем как провалиться в сон я подумала о королеве и том зловещем, что помнила об этой эпохе. Серебряная посуда... Отравление... Всплыли обрывки знаний: здесь, в этой самой Англии, при загадочных обстоятельствах умерла Эми Дадли, жена фаворита королевы. Шептались об убийстве. Да, моя новая жизнь началась не с балов и других увеселений. Она началась с отравления и проверки еды на серебре. И это было очень страшно.

А потом тревоги и волнения этого непростого во всех отношениях вечера взяли своё, и я заснула. Успев напоследок подумать: «Хорошо, что не в Анну Болейн».