Глава 3

Греневик, Этхем Хаус . День второй после выздоровления

Утро началось с осторожного шебуршания в комнате — горничная чистила и растапливала камин. Осторожно отодвинув завесу балдахина, весьма роскошную, бархатную, я выглянула в образовавшуюся щель. Комната была ярко освещена благодаря двум застекленным окнам вполне приличных размеров. Что там снаружи мешало разглядеть то, что стекла были маленькими, не слишком прозрачными. Вдобавок, они имели зеленоватый оттенок. Но было понятно, что уже белый день, на улице солнечно, нет и следа знаменитых английских туманов. Настроение моё немедленно устремилось вверх. Подумалось, что всё не так и плохо. Я богата, ещё молода (судя по рукам и другим видимым частям тела), занимаю высокое положение на социальной лестнице. Это уже больше того, что я оставила в прошлой жизни. Так что, обзавестись необходимым комфортом будет несложно. Что касается прогрессорства, то бог уж с ним. Маленькая локальная революция на собственной кухне, чуть-чуть своеволия в домашней одежде. А остальной мир пусть живёт и развивается, как привык: там, в будущем, в итоге всё получилось не так и плохо.

Впрочем, после туалетных процедур я уже не была так оптимистична. Полцарства за унитаз! Оставшуюся часть за ванну, туалетную бумагу и рукомойник. А за изобретение централизованной подачи горячей воды - немедленное причисление к лику святых.

Мрачная и насупленная я снова возлегла и принялась изображать умирающую лебедушку. И ждать завтрака. Ну а что? Как только я встану с кровати, мне немедленно придётся вернуться к обычной жизни моей реципиентки. А она, напоминаю, если кто подзабыл, светская дама и обитает, в основном, при королевском дворе.

Внутренная осторожность советовала лежать и дожидаться прояснения ситуации. Взгляд между тем скользил по покоям, впитывая детали. Комната и впрямь была обширной, под стать статусу — длиной в добрых десять шагов. Про окна уже сказала, так вот: штор на них не было. Текстиля, и правда, было в обрез: помимо внушительного балдахина над кроватью, лишь пара выцветших гобеленов изображающих сцены охоты, да не слишком яркий ковер у кровати. Зато стены были искусно облицованы камнем и деревом, а на противоположной кровати стене был большой камин, в котором ярко пылал огонь. Мебель в комнате стояла добротная, но несколько тяжеловесная: дубовый столик с резьбой, несколько кресел с высокими спинками и прямыми сиденьями, обитыми потертой тисненой кожей, пара сундуков с кованными железными уголками. В общем, стильненько, но мрачненько. И, по меркам времени, довольно богато.

Размышления прервали шаги. Дверь отворилась, и вошла экономка, миссис Барлоу, а за ней горничная с подносом.

— Миледи, вам надлежит подкрепить силы, но не обременять желудок, — почтительно, но без подобострастия произнесла экономка и горничная поставила поднос мне на колени. На нем стояла глубокая чаша с дымящейся густой похлебкой, лежали куски белого пшеничного хлеба, отварна курятина и несколько ломтиков желтого, твердого сыра. Рядом стоял знакомый кубок. Я недоверчиво понюхала: слабо пахло суслом.

— Это эль, миледи, — удивленно пояснила миссис Барлоу, следившая за моей реакцией. — Мастер Энтони изволил указать, что это лучшее питье для восстановления гуморов. Воды ключевой надлежит избегать, ибо она ныне студена и портит желудок.

— А вино? — не удержалась я, глядя на бледную, мутноватую жидкость в кубке.

— Вино — к ужину, миледи, — ответила она твердо, блюдя заведенный, видимо, в этом доме порядок. — Днем же — эль или сидр. Так в здравии вы будете пребывать.

Без особого энтузиазма я взяла ложку. Похлебка была съедобной, но не слишком вкусной. Ветчина — жестковатой и пересоленной. Сыр — пикантным. Хлеб — грубоватым. Эль — кисловатым и водянистым.

Ковыряясь в еде, я внутренне кривилась. Кухонную революцию нужно делать немедленно. Уж омлет-то они в состоянии приготовить!

Миссис Барлроу пояснила, следя за моей трапезой:

— Мастер Энтони изволил сказать: «Пусть ест мало, но лучшее. Белый хлеб, белое мясо, слабый эль. Никакой дичи, говядины, сырых фруктов и тяжелых соусов, пока желудок не обретет покой». Жиль лично ходил выбирать курицу для бульона.

После того, как поднос с остатками завтрака унесли, я, усевшись в постели поудобнее, принялась обдумывать дальнейшие действия. К сожалению, память рецепиентки мне не подарили, только знание языка. И предстояло решить, как жить дальше и где добыть информацию.

Самый очевидный вариант — леди Мэри — отпадал. Уж слишком молчаливой и сдержанной была эта дама. Кроме того, она редко оставляла меня в одиночестве. И это существенно повышало вероятность провала.

Сегодня, однако, сразу после завтрака, достойная леди сочла нужным удалиться, вручив, предварительно книжицу на желтоватой бумаге с любопытными гравюрами. Это оказался молитвенник, который я начала листать с большим интересом. Во-первых, с радостью обнаружила, что умею читать. Во-вторых, взяла себе на заметку затвердить основные молитвы, благо, они на английском.

К сожалению, завтрак принесли уж очень быстро: я только-только нашла текст утренней молитвы и начала её изучать. Последняя фраза: «…я здесь, мой дорогой Отец, и пошли своего Святого Духа, чтобы направить меня в моих делах. Да будут благословенны славная и священная Троица, Отец, Сын и Святой Дух, сейчас и во веки веков. Аминь», внезапно необычайно растрогала меня. На глазах выступили слезы от тоски по дому, по сыну и родителям. И даже подобранка-кошка, с её привычкой требовать любви и ласки в четыре утра, уже не казалась исчадием ада.

А потом я увидела то, что разом вернуло меня в теперешнюю суровую действительность. На форзаце книги была простая и лаконичная надпись: Кэтрин Грэй. Я застыла, пальцы похолодели, будто касались не кожи переплета, а надгробной плиты. Буквы плясали перед глазами, складываясь в роковое имя: Кэтрин Грэй. Знакомое. Слишком знакомое. Отзвук из уроков истории, смутный образ с экрана… Хелена Бонэм Картер в тяжелом бархатном платье, бледная, с огромными глазами, полными обреченности. И плаха. Та Грэй — Джейн, королева девяти дней. Ей отрубили голову.

Кровь отхлынула от лица, ударив в виски оглушающей, обжигающей волной. В ушах зашумело. Кэтрин. Не Джейн. Сестра. Младшая сестра казненной королевы-протестантки. Племянница по крови самого Генриха Восьмого.

Мысли метались, цепляясь за обрывки знаний. Елизавета. Королева Елизавета, только что взошедшая на трон, умная, харизматичная, беспощадная к любым угрозам своей власти. Королева, чье происхождение многим представляется сомнительным. А я, Кэтрин, — угроза. Прямой потомок Марии Тюдор, старшей сестры Генриха. Мои вены наполнены голубой, королевской, а потому смертельно опасной кровью.

Я отшатнулась от молитвенника так, как будто книга внезапно вспыхнула синим пламенем. Ноги стали ватными, живот свело холодной судорогой. Я ухватилась за край одеяла, ища точку опоры в мире, который только что перевернулся.

Эшафот — это слово прозвучалов голове похоронным звоном. Перед моим внутренним взором возникла пропитанная кровью колода с зарубками топора, приглушенный ропот толпы за стенами Тауэра. Одна ошибка и я рискую повторить судьбу сестры.

Я взглянула на свои руки, руки леди — тонкие, бледные, с аккуратными ногтями. Эти руки могли держать только молитвенник и вышивание. Они могли лишь беспомощно сжаться в кулаки, когда стража в ливреях Ее Величества постучит в дубовую дверь.

Еще недавно просторная рубашка превратилась в сковывающий тело саван, а стены спальни стали стремительно сужаться, превращаясь в тесную сырую камеру. Я была не просто чужой в этом мире. Я была ходячим мертвецом с отсроченным смертным приговором. Каждая улыбка, подаренная мной завтра, каждый неосторожный взгляд, каждое доверенное слово — неотвратимо, потянет меня вниз, в каменный мешок Тауэра, а оттуда — на зеленый двор, где трава никогда не растет густо.

Тихий всепоглощающий ужас заполнил меня внутри, вытеснив воздух, оставив только ледяную, кристальную ясность: «Ты в ловушке. Твоя кровь — твой обвинитель, твой судья и твой палач».