Глава 6.1.

Таверна «Белый Олень» в Каэр-Хоуллин

К Каэр-Хоуллин мы подъехали уже почти в сумерках. Тот самый “золотой час”, когда мягкий свет мягко скользил по влажной дороге, путался в лошадиных гривах и ложился на лица теплыми медовыми тенями. Даже бедная английская деревушка в этот миг казалась почти красивой.

После вони Луандуна воздух здесь казался благоуханным. В нем странно и остро сочетались горьковатые ароматы трав, дым торфяных очагов, лошадиный пот и весенняя сырость. И даже окружающая убогость не могли разрушить ощущение спокойствия и красоты.

Наконец, на пригорке показалась таверна — большое двухэтажное здание, над входом в которое красовалась перекошенная вывеска. Всмотревшись, я различила намалеванного белой краской оленя с короной между рогов. Белый олень. Доходчиво, хотя и несколько двусмысленно. Фыркнув, я покосилась на Болла. Интересно,это специально или просто не было другой таверны по дороге?

У въезда во двор нас встречал Томас. Три дня он не спал вовсе и сейчас выглядел неважно: серый от усталости, небрежно одетый, с чернильными пятнами на пальцах. А ведь мы только выехали.

— Миледи, — он низко поклонился. — Комнаты готовы. Для вас и леди Мэри — наверху, лучшие. Служанкам хозяин уступил комнаты у кухни, а мужчины пойдут на сеновал.

— Не замерзнут?

— После эля — нет, — хмыкнул управляющий.

Джон, как всегда, не смог удержать язык за зубами и заявил, что на сеновалах уже чувствует себя как дома.

— Вы там, вероятно, и родились, — мрачно заметил капитан.

— Хоть не в оружейной, как некоторые.

Я едва удержалась от вздоха. Эти так двое надоели мне за несколько часов пути. А впереди еще столько дней. Но, прежде чем успела их одернуть, распахнулась дверь таверны и оттуда практически выскочила Мэри.

Дверь таверны распахнулась прежде, чем я успела ответить. Мэри буквально сбежала по ступеням вниз и крепко обняла меня.

— Кэтрин! — крепко обнимая меня, воскликнула она. И я сразу выкинула из головы все мысли о спорах двух тестостероновых мужчин. Ведь рядом снова была та, кто рад был именно мне, а не моему титулу или той крови, что текла в моих жилах. — Ты выглядишь усталой, пойдем скорее, — тихо сказала она и, подхватив под руку, провела внутрь таверны.

Там было жарко, шумно и пахло так, как будто были собраны все запахи сразу. Дым, жареное мясо, лук,чеснок. Пахло пролитым элем и мокрой шерстью. И людьми, особенно людьми. Я никогда раньше не была в настоящей таверне, поэтому с большим любопытством оглядывалась по сторонам, пытаясь успеть за спешившей наверх наставницей.

И очень быстро я поняла, что главное испытание этого времени — не оспа, не интриги, не перспектива лишиться однажды голова. Главное испытание — это грязь и вши.

Открыв тяжелые дубовые двери, я осторожно осмотрела свое временное пристанище. Что же, для этих мест и для этого времени оно действительно было почти роскошным. Широкая кровать под балдахином, большой половик на чисто выскобленных досках пола, гобелены на стенах, медный таз на столе.

К ужину мы решили спуститься в общий зал. Мне было любопытно посмотреть вживую на то, о чем я раньше только читала в книгах. Таверна уже гудела. За длинными столами сидели несколько бедно одетых дворян, торговцы шерстью, парочка валлийцев в темных плащах. В дальнем углу, лицом к дверям, сидели какие-то подозрительные типы. Наемники?

Еда особых нареканий не вызывала. В огромном камине на вертеле жарился поросенок. Служанки разносили подносы с густой похлебкой с луком и репой, пироги с олениной, копченых угрей. Овощей, конечно, не было. Зато рекою лился эль и голоса становились громче и веселее.

Вот когда я порадовалась маске и еще раз поблагодарила Мэри. Если бы я оставалась под вуалью, мне пришлось бы ужинать в комнате, одной или в компании моей подруги. Маска, конечно, привлекала внимание, зато я могла почти без затруднений есть и наблюдать за залом.

Милашка Джонни, разумеется, уже успел стать центром внимания. К нему подплыла румяная служанка с кувшином эля и такой грудью, что даже я затаила дыхание. Наклонясь, она прижалась к плечу Джона.

— Еще эля, господин?

— Ради таких глаз, милая, я готов осушить весь бочонок и ещё один в придачу.

Риверс, не поднимая взгляда от своей кружки, сухо заметил:

— Для этого, Болл, вам не нужна причина.

Служанка тихо засмеялась и ещё теснее прильнула к Джону, почти касаясь губами его уха.

— А если милорду ночью станет зябко… в конюшне найдётся мягкое сено и теплое тело, чтоб его согреть.

Риверс, наконец, поднял глаза — холодные, серые, как зимнее море.

— Боюсь, сено будет окончательно погублено. И хозяин предъявит счет миледи.

Болл медленно поставил кружку на грубый стол. Его всегдашняя лукавая улыбка исчезла.

— Вы удивительно ревнивы, капитан, для человека, которому никто не предлагает ни сена, ни тепла.

— А вы похотливы, словно фавн, — съязвил Риверс.

— Вы дурно воспитаны.

— Повторите это снаружи.

— С удовольствием.

О Господи. Я ясно представила, как утром Томасу придется как-то объяснять местному констеблю, как труп бывшего (или не бывшего) королевского гонца оказался во дворе захолустного трактира и какое отношение к этому имеет капитан моей стражи.

В этот момент, как ответ на мои молитвы, в зале появился менестрель. Невысокий, ярко-рыжий, с хитрой физиономией проныры, видевшего слишком много таверн и нетрезвых людей. Он окинул быстрым взглядом набычившихся мужчин и небрежно заметил:

— Два глупых пса грызутся меж собой, а волки ходят рядом.

В зале засмеялись. Даже Риверс нехотя убрал руку с рукояти меча. А менестрель уселся на стул прямо у камина, блаженно прижмурился, провел пальцами по струнам и запел неожиданно красивым баритоном. В зале воцарилась идеальная тишина.

Сначала я думала, что менестрель поет старинную французскую балладу. Но, чем дальше слушала, тем отчетливее понимала, что этот голосистый засранец поет песню обо мне!

Прекрасная Роза спасла королеву,

Но мор ей оставил на коже печать.

И в старом поместье, вдали от коварства,

Ее приказали навеки скрывать.

Как только отзвучали последние слова, я почувствовала, что все взгляды в зале медленно обращаются ко мне, к моему лицу, скрытому маской. Риверс мгновенно напрягся. Рука снова легла на эфес. Но менестрель плутовато улыбнулся и махнул рукой.

— Да бросьте, господа! Старые грустные песни, предания старины глубокой! Давайте лучше плясовую.

И постепенно шум вернулся. Люди снова заговорили, засмеялись, потянулись к кружкам. А я сидела неподвижно, вспоминая последние слова Елизаветы перед нашим расставанием.

— Кэтрин, чтобы ты не услышала, чтобы тебе не сказали, помни, я верю только тебе.