Глава 5

Греневик, Этхем Хаус . Все еще день второй после выздоровления

За дверью ждала неизвестность — манящая и тревожащая, словно выход из тихой бухты в открытое, незнакомое море. Что делали другие, оказавшись на моем месте? В книгах, что я читала, героини спешили в библиотеку — искали в пыльных фолиантах географические карты, исторические хроники, своды законов. И, конечно, наставления по светским манерам. Всё это мне отчаянно требовалось и мне. Но существовала ли здесь вообще библиотека, еще предстояло узнать.

Опираясь на руку леди Мэри, я ступила за порог. Мы оказались на просторной площадке второго этажа. Пол под ногами, темный дуб, отполированный до мягкого блеска воском и временем. Деревянные панели доходили до середины стен, сверху их дополняли шпалеры, изображавшие сцены охоты: собаки, летящие за оленем, вписанные в прихотливый узор из листьев и цветов. Воздух пах смесью дыма каминов, сушеной лаванды и легкой сырости старых камней.

— Камин в большом зале топили с утра, миледи, — миссис Барлоу снова затарахтела высоким, пронзительным голосом, вызывающим желание немедленного заткнуть уши. — И в библиотеке тоже. Влаги боязно.

Я кивнула с видом полного понимания, хотя сердце колотилось, как пойманная птица. Каждая дубовая дверь, обрамленная резьбой, была запечатанной тайной. Я замедлила шаг у первой.

— Кабинет вашего бывшего супруга, миледи, — чуть тише, с заметной неловкостью сказала миссис Барлоу, — убираем раз в неделю, как вы и велели.

Бывший супруг. Герберт. Это имя всплыло из темных глубин памяти Кэтрин-оригинала, как пузырь воздуха со дна. Что должно было случиться, чтобы в этой эпохе и этом мире одобрили развод? Это еще предстоит выяснить.

Но неприятная мысль растворилась, едва я переступила порог Большого Зала. От восторга перехватило дух. Большой зал поразил мое воображение. Это был не просто зал, это была пиршественная зала! Из огромных окон-витражей свет лился на пол радужными реками. Резной дубовый балкон-галерея для музыкантов, ажурный, как кружево, опоясывал стены. Над исполинским камином — в его чреве свободно уместился бы человек — горделиво красовался вычурный, щедро раскрашенный герб. А в дальнем конце, на возвышении, под белоснежной скатертью ждал небольшой, почти домашний стол. И ниже, перпендикулярно ему, длинный мощный стол, за которым могло пировать целое небольшое войско.

— Как видите, все готово к вашему выздоровлению, миледи, — гордо прощебетала миссис Барлоу.

— Благодарю вас, — прошептала я, не сводя глаз с двери в дальнем конце зала. Массивной, дубовой, с железными накладками. Библиотека.

Миссис Барлоу опередила мои вопросы, толкнув тяжелое полотно. Запах ударил в нос, заставив забыть о волнении: сладковатый, глубокий аромат старой кожи и бумаги, с горьковатой нотой пыли и пряной, можжевеловой ноткой — защитой от жучков-древоточцев. Комната была невелика. Узкие, аскетичные окна-бойницы впускали столпы солнечного света, в которых кружился золотой хоровод пылинок. Две стены, от самого пола до темного, кессонного потолка, были заняты дубовыми стеллажами. Они ломились не от обилия, а от весомости. Книг было не сотни, а несколько десятков, но каждая выглядела как сокровище.

— Как всегда, миссис Барлоу, порядок безупречен, — произнесла я, делая шаг в это святилище тишины. Пальцы предательски дрожали, жаждая прикосновения к ребристым корешкам, и мне пришлось сунуть их в складки платья, чтобы скрыть нетерпение.

— Стараемся, миледи, — отозвалась экономка. — Помимо ежедневного бережного обмахивания, раз в полгода проветриваем и проверяем. Никакой плесени и сырости.

Я приблизилась к ближайшим полкам, и дыхание перехватило от благоговейного восторга. Переплеты — телячья кожа, гладкий пергамент, дерево, обтянутое кожей с тиснением, у некоторых — изящные золотые завязки. Космография, латынь, греческий, французская куртуазность: «Хроники» Холиншеда, том Боккаччо, увесистый фолиант Цицерона, «Утопия» Томаса Мора. По соседству, вызывающе скромный — «Апология» Джона Кальвина. Разумный и осторожный выбор для той, чья сестра заплатила головой за спор о вере и короне.

— А здесь… — голос сорвался, и я потянулась к книге в потертом переплете, стоявшей чуть в стороне. Это была не латынь. «The Chronicles of England, from Brutus to Q. Elizabeth». Хроники Англии. На английском.

— Ваша матушка, леди Фрэнсис, заказывала ее для вас и… для леди Джейн, — тихо произнесла леди Мэри, впервые нарушив молчание. Ее голос был мелодичным и печальным.

Я взяла книгу, водрузила ее на стоящий тут же пюпитр и открыла наугад. Страницы шуршали, как осенняя листва. И вдруг я увидела пометки. Небольшие комментарии, вопросы, а на одной из страниц, посвященной правлению Ричарда III, выведенно с нажимом: «Ложь!». Мое сердце екнуло. Это была не просто книга. Здесь могло быть то, что поможет мне разобраться с моим опаснейшейшим родством с троном.

— Да, — сказала я тихо, глядя на полки. — Здесь все на своих местах. Я буду проводить здесь много времени, миссис Барлоу. После болезни… необходима тишина и чтение. Чтобы вновь обрести силы. — Конечно, миледи, — экономка кивнула. — Прикажете, чтобы камин топили ежедневно? — Да. Ежедневно. И чтобы меня не беспокоили, когда я здесь. Никто.

Дверь за миссис Барлоу и леди Мэри закрылась с мягким, но весомым стуком, оставив меня наедине с тишиной, которая тут же перестала быть просто отсутствием звука. Она зазвучала по-новому: потрескиванием поленьев в камине, шелестом страниц под моими пальцами и гулким биением моего сердца. Я снова положила ладонь на ту самую страницу с гневным «Ложь!», написанным чьи-то уверенным почерком. Не моим. Леди Джейн? Или… чьим-то еще? Это был не просто эмоциональный всплеск. Это была позиция. Опасная позиция.

Я медленно обошла комнату, словно осматривая крепость, в которой мне предстояло укрыться. Богословие на этих полках соседствовало с трактатами о земледелии, французские романы — с сухими отчетами о доходах поместья. Моя рука скользнула по корешкам, и я замерла у небольшой, неприметной книги в потертом кожаном переплете без тиснения. Я аккуратно вытянула ее. «Законы и статуты Англии, касающиеся прав наследования и передачи титулов». Сердце заколотилось с новой силой. Присев в глубокое кресло у камина, я открыла ее. Холодный, безличный язык указов и прецедентов обволакивал меня. «Акт о престолонаследии 1536 года»... «Акт 1544 года»... Я листала страницы, и строки расплывались перед глазами. Моя голова — вернее, та, что принадлежала настоящей Кэтрин — знала основы и сейчас они медленно, обрывками, всплывали в памяти. Я была внучкой Марии Тюдор, младшей сестры Генриха VIII. После детей самого короля и их потомков, после шотландской линии Стюартов... была я. И моя покойная сестра, Джейн. Несмотря на казнь Джейн как «узурпаторши», Елизавета, с ее сомнительным происхождением, не могла не видеть во мне угрозы. Каждая неверно истолкованная улыбка, каждая случайная встреча могли стать шагом к эшафоту. Я отложила книгу и подошла к узкому окну. За свинцовыми переплетами стекол раскинулись влажные, изумрудные поля, подернутые утренней дымкой. Идиллический пейзаж. Однако настроения любоваться этой умиротворенной красотой не было. Я продолжала напряженно размышлять.

Библиотека должна стать моим первым рубежом обороны. Здесь, среди этих молчаливых свидетелей прошлого, я должна была научиться понимать правила игры, в которую меня забросили без моего согласия. Вернувшись к пюпитру с Хрониками, нашла чистый лист бумаги и взяла перо из стоявшей рядом подставки и, дрожа от сосредоточенности, вывела: «Вопросы». И под этим заголовком, одно за другим, стали появляться пункты, рожденные из обрывков чужой памяти и холодного страха:

▬ что именно стало причиной развода с Гербертом?

▬ почему за все время болезни никто не навестил меня, не написал ни одного письма?

▬ каковы истинные границы моей свободы? Кто докладывает о моих перемещениях и словах?

▬ пометки в книгах — чей почерк?

Шуршание пера было единственным звуком, нарушавшим тишину. Каминный жар согревал спину, но внутри оставался холодный, ясный комок решимости. Я не была той девушкой, которая когда-то жила в этом теле. У меня не было ее наивности, ее воспитанной с детства покорности судьбе. У меня был страх, огромный, всепоглощающий, но был и аналитический ум, отточенный в другом мире. И было это поместье, эта библиотека и время, которое я должна была использовать с умом. Первым делом — выучить этот почерк с пометками. Потом — аккуратно, через разговоры с леди Мэри, которая, казалось, хранила личную преданность памяти моей сестры, выяснить, что здесь, в этих стенах, считается безопасным, а что — табу.

Я подняла глаза от бумаги и посмотрела на ряды книг. Здесь, среди этих страниц, я найду не только ловушки прошлого, но и, возможно, ключи к тому, как выжить в настоящем.

Осторожный стук в дверь прервал мои размышления.

— Кэтрин, дорогая — заглянула леди Мэри. — Я помню, ты запретила себя беспокоить. Но прошло так мало времени после болезни. Не думаю, что разумно так перетруждать себя. К тому же, прежде чем наступит вечер, ты должна это увидеть.

Она не дала мне опомниться и запротестовать. Таинственно улыбнувшись, потянула меня за собой из библиотеки все дальше и дальше.

— Довольно копаться в пыльных фолиантах, миледи! Сегодня чудесный день, а вы бледны, как эти пергаменты. Пойдемте, вам необходим воздух!

Мы почти бежали через прохладу Большого зала. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь высокие стрельчатые витражи, наполняли комнату сиянием. Я, запыхавшись, пыталась не отставать. Этот порыв казался мне внезапным нарушением всех незримых, но жестоких правил моей новой жизни, шагом к свободе.

И вот мы перед высокими двустворчатыми дверями. Леди Мэри, не выпуская моей руки, толкнула одну створку плечом. Дерево заскрипело на массивных петлях, и...

Свет. И воздух.

Не просто солнечный свет из окна, а целый поток его, теплый, живой, пахнущий нагретой травой, влажной землей и чем-то цветущим, сладковатым. Он обрушился на меня, заставив зажмуриться. Я сделала шаг вперед, на широкие каменные ступени крыльца, и у меня перехватило дыхание.

Дом стоял на пологом холме. Передо мной, словно драгоценный зеленый ковер, расшитый золотом, раскинулся луг. Он был не просто зеленым — он искрился, переливался крошечными солнцами. Это были одуванчики. Десятки одуванчиков, превративших склон в сияющее, пушистое, невероятно жизнерадостное море ярчайшего желтого цвета. От этого зрелища в глазах рябило, а сердце бешено заколотилось — уже не от страха, а от восторга.

И среди этого золота, как серебряная нить, петляла река. Неширокая, ленивая, она ловила в своих водах отражение безоблачного неба. А по самой ее глади, будто выпущенные чьей-то щедрой рукой, плавали белоснежные кувшинки. Они казались невесомыми, совершенными фарфоровыми чашами на бархате темной воды.

— Ну? — услышала я тихий, довольный голос леди Мэри рядом. — не напрасно же я оторвала вас от ваших занятий, моя прекрасная леди?

Я не могла вымолвить ни слова. Я только стояла, впитывая эту красоту каждой клеточкой. Библиотека с ее мрачными предчувствиями, политические игры, призрак сестры — все это на мгновение отступило, сжалось до размеров пыльной тени позади, в глубине дома. Здесь, под этим небом, перед этим сияющим миром, существовала только эта красота. Жизнь, настоящая, полнокровная, буйная и простая.