Глава 8

Предместья Луандуна. Октябрь 1562 года

Вырвавшись из теснот Луандуна, наша карета, вместо того, чтобы ехать к дому, вырвалась за городскую стену, в незнакомые мне предместья. Нас высадили у неприметной задней калитки большого поместья. Мэри быстро оглянулась. Три отрывистых, нервных стука по тёмному дереву — и дверь бесшумно распахнулась, впустив нас в сад, пахнущий осенней прелью и сырой землей.

— Мэри, куда мы… — начала я, но моя спутница лишь приложила палец к губам и повлекла меня через запутанные садовые тропинки к дальнему флигелю. Воздух там был другим — тяжёлым, затхлым, пропитанным воском, пылью и чем-то горьковатым. И тишиной. Лампады и несколько толстых свечей, расставленные в нишах, отбрасывали трепещущие тени на собравшуюся кучку людей — не больше двух дюжин. Внезапно во мне вновь проснулась память Кэтрин и я узнала их лица. Я знала почти каждого: кого-то с детства, кого-то видела при дворе. Там, в нише, лорд Дэнвер, чей брат умер в Тауэре. А та седовласая старушка — леди Элис, потерявшая состояние при конфискации. За ней — молодой Говард, чьи надежды на карьеру рухнули с воцарением Елизаветы. Их шёпот был похож на жужжание растревоженного улья. А в конце комнаты, на простом столе с белой тканью, стоял предмет, от которого кровь застыла в жилах — складной переносной алтарь с распятием. Он был маленьким, но для нас, собравшихся здесь, он означал одно: государственную измену. Тайная месса. Смертный приговор.

Особое место в этой моей новой жизни занимала религия. Я действительно была благодарна Высшим силам за дарованный мне шанс. Поэтому ежедневное чтение Писания не воспринималось наказанием, молитвы были долгими и искренними, а воскресенья, когда мы, включая прислугу, отправлялись на утреннюю службу в приходскую церковь, вносили приятное оживление в мою жизнь.

Внутри церкви, где некогда звучали проповеди самого Кранмера, воздух был густ от запаха сырого камня, восковых свечей и шерстяной одежды простонародья. Заняв фамильную резную скамью, я старалась внимать ясным и логичным словам из новой «Книги общих молитв». Однако взгляд мой невольно скользил по рядам прихожан. В складках платьев некоторых пожилых женщин я улавливала едва заметное движение пальцев, перебирающих спрятанные чётки, а в дальних углах какой-нибудь мужчина машинально осенял себя крестом так, как это делали при покойной кузине, королеве Марии. Эти маленькие, тайные жесты служили мне напоминанием: даже здесь, недалеко от королевского дворца, Реформация утвердилась пока что больше в уставах, нежели в сердцах. И в этих мимолётных признаках ушедшей эпохи я видела не крамолу, а тихую человеческую растерянность, и это заставляло меня молиться ещё усерднее — и за королеву, и за всех нас, заблудших овец её стада.

Но за то, что поисходило здесь, за это полагалась одна кара — мучительная смерть. Священника, совершившего обряд, ждала виселица, потрошение и четвертование. Миряне также подвергались мучительным казням, а их имущество конфисковывалось в пользу короны. Наши дома, наши титул, наши жизни — всё могло сегодня превратиться в прах из-за одного доноса, одного неверного шага. И эти люди вокруг меня сейчас добровольно подставили шеи под топор палача.

— Мэри, нет, это безумие. Если нас найдут…

— Нас не найдут, — так же тихо, но с железной уверенностью ответила Мэри. Её глаза в отсветах свечей горели фанатичным блеском. — Здесь все свои. Мы молимся истинному Богу, Кэт. Разве душа твоя не жаждет этого? Или она отвыкла от истинной плоти и крови Господней? И тебя стало устраивать это протестантское подобие?

Мне хотелось закричать, что моя душа жаждет остаться в моём теле, а моё тело — не торопится на на плаху! Но тут дверь в дальнем конце приоткрылась, и в комнату вошёл пожилой человек в простой, но добротной рясе. Тишина стала абсолютной, давящей. И началось. Запретное. Смертельно опасное. «Introibo ad altare Dei…» — его голос, тихий и дрожащий, поплыл под низкими потолками. Латынь, язык католических богослужений. Я почти не понимала слов, но понимала смысл происходящего слишком хорошо: каждое «Agnus Dei» было вызовом короне, каждое воздевание рук — призывом к палачу.

Каждое слово священника, каждый шёпот молитвы казались мне громогласным объявлением нашего преступления. Мне чудилось, что шёпот стражников Елизаветы.

Внезапно мои худшие опасения стали явью. Снаружи, сначала приглушенно, потом все ближе, раздался резкий окрик, затем топот нескольких пар сапог по гравию. В комнате повисла мертвая тишина, в которой вдруг стало слышно, как шипит фитиль свечей. На лицах молящихся отразился чистый, животный ужас. Хозяин дома, седовласый лорд, не растерялся. Он махнул рукой, и двое слуг молча рванули к каменной стене, уставленной бочками. Одна из бочек отъехала в сторону, открыв черный провал в стене — низкую, узкую щель. «Быстро!» — прошипел лорд, уже гася свечи. Началась безмолвная паника. Знатные дамы, забыв о приличиях, подбирали юбки и кидались к отверстию. Мы протиснулись в тёмный сырой ход. За ними, заглушая проклятия и шум опрокидываемой мебели в комнате, бочка с глухим стуком встала на место. Наступила абсолютная, давящая темнота. Воздух был спёртым и пах землёй и плесенью.

— Держись за меня и иди, не останавливайся!» — приказала Мэри, и её голос дрожал уже не от экзальтации, а от страха. Воздух внутри был ледяным, спёртым и пах землёй, плесенью и чем-то ещё — сладковатым и гнилостным, будто от давно забытой могилы. Идти, не разгибаясь, было пыткой. Спина немела, а голова кружилась от темноты, настолько густой, что её, казалось, можно было резать ножом. В попытках на что-то опереться, чтоб не упасть, я нащупала скользкую, покрытую влажным мохом стену и чуть не вскрикнула от омерзения. Позади, уже приглушённо, доносились отдалённые крики, лязг железа и грохот опрокидываемой мебели — стражники вломились в дом и теперь рыскали, как гончие. Наши чавкающие по влажному полу шаги, прерывистое, свистящее дыхание — всё звучало оглушительно громко, предательски. Казалось, эти звуки понесутся обратно по коридору и выведут погоню прямо к нам. Внезапно моя нога в чем-то увязла, я споткнулась. Мэри с силой потащила меня за собой, её пальцы впились мне в запястье как железные клещи.

— Тише! — её шёпот был похож на шипение змеи. Где-то впереди с тихим шуршанием зашевелилась тьма. Мы замерли. Послышался тонкий писк. Крысы. Они бежали нам навстречу, задевая подолы платьев, и это было последней каплей. Я сглотнула крик, подступивший к горлу. Через сотню шагов, которая показалась вечностью, Мэри остановилась.

— Здесь… должна быть… — она зашептала, шаря руками по стене. Её пальцы наткнулись на массивную железную скобу, ржавую и холодную. Раздался мучительный, громкий скрежет ржавых петель — и в стене открылся проем, затянутый липкими седыми нитями паутины. За ним был не сарай, как я надеялась, а ещё один, ещё более узкий лаз, но ведущий вверх, к свежему ночному воздуху. Мы вывалились в полуразрушенный неглубокий дренажный колодец, заросший крапивой и лопухами. Он находился у самой каменной ограды, огораживающей огромный парк поместья, но уже у самых ворот, тех, что использовались для вывоза мусора. Вдалеке, за деревьями, у особняка полыхали огни факелов и слышались нестройные крики. Погоня ещё не добралась сюда, но каждый звук заставлял сердце бешено колотиться.

— Ворота, — простонала Мэри, указывая на массивные деревянные створки, скреплённые железом. Они были заперты на тяжёлый висячий замок. Отчаяние придало сил. Мы, не сговариваясь, накинулись на ворота, пытаясь найти щель в них, рытвину под ними или хоть что-то, что поможет выбраться и скрыться. И, хвала Господу, мы нашли внизу лаз, достаточный, чтобы проползти под воротами. Пытаясь быстрее пролезть и дать возможность выбраться Мэри, я порвала юбку и оцарапали руки до крови, но леденящий животный ужас заглушил боль.

Оказавшись по ту сторону стены, мы рухнули в пожухлую траву у просёлочной дороги, силы покинули нас. Бежать дальше в платьях по освещенной луной дороге было самоубийством. Затаившись в тени кустов, прижимаясь к холодной земле, пытаясь слиться с темнотой, я слышала тяжелое прерывистое дыхание Мэри. И свое собственное.

Вдруг до нас донесся тихий звук цоканья одной лошади и поскрипывание колес. Из темноты медленно выплыла карета, наша карета. Она ехала без фонарей, почти бесшумно, словно призрак. На козлах, втянув голову в плечи, сидел старик Джеффри. Он вёл карету по самой обочине, чутко вслушиваясь в ночь.

Увидев факелы у поместья и услышав крики, но не запаниковал, не остался на месте, не стал дожидаться стражи. Джеффри направил карету подальше от главных ворот, двигаясь медленно вдоль ограды, в надежде, что мы успеем выбраться. Он выжидал, слушал и, заметив смутное движение в кустах, направился к замеченным теням.

Узнав в неверном лунном свете его морщинистое, суровое лицо, я испытала такое ослепительное, парализующее облегчение, что едва не потеряла сознание. Мэри, бледная как полотно и безмолвная, позволила слугам почти втолкнуть нас в тёмную глубь кареты. Она смотрела вдаль на отсветы множества факелов у покинутого нами тайком поместья. В ее глазах не было ни фанатизма, ни страха — только пустота и всепоглощающая, каменная усталость. Я же, прислонившись к холодной стенке и чувствуя, как мелкая, неконтролируемая дрожь выбивает из меня последние силы, поняла одну простую вещь. Мой страх был не напрасен. Вокруг была не книга и не игра. Это была та самая, безжалостная реальность, где слепое доверие могло привести к смертному приговору. Леди Мэри, моя подруга и наставница, только что провела меня в полушаге от позора и мучительной смерти. Молча, еще не до конца веря в спасение, я вытерла с лица смесь пота, грязи и слез. Впереди была долгая, темная дорога назад, в Этхем-Хаус, и разговор, от которого зависело многое. Но в тот момент мозг отказывался работать. И, как говаривала одна потрясающая женщина из другого мира: я подумаю об этом завтра. Сегодня же я просто хотела дышать.