Глава 7

Не зря фрукты висели на деревьях переспевшими. И почему я сразу не догадалась, что их не трогают не просто так? Ведь мимо постоянно летали драконы. Если бы плоды были съедобны, не осталось бы ни одного. Теперь приторно сладкий запах вызывает у меня спазм живота, словно рвота может избавить меня от яда. Чувствую, что рука болит еще сильнее. Кажется, даже голова кружится. Или это эффект самовнушения? – Ковальски… – Я смотрю на ворона, а у самой ком в горле. Я не хочу умирать. Я только заново жить начала. – Я же предупреждал, дохлая хозяйка! – Ковальски разводит крыльями, сидя на воротах. Значит, прошлая хозяйка – старшая, а я дохлая? Отлично отметилась в истории этого мира. Хотя ворон и правда предупреждал. Я сама схватила фрукт голыми руками. Я смотрю на Фарха. Его собранность меня успокаивает. Ощущение, что он весь мир под контролем держит. Значит, и здесь не подведет? – Противоядие существует? – спрашиваю я у него. Чувствую себя такой слабой и беззащитной. Неразумной девчонкой, что натворила дел. А еще мне страшно. Безумно страшно умереть. Совсем не так, как когда спасла Лизочку из пожара. Фарх едва заметно кивает, а потом говорит: – Тебе оно не понравится. – После него я выживу? – спрашиваю я. Фарх снова кивает. – Значит, понравится, – уверенно говорю я и внезапно теряю зрение на несколько секунд. Несколько ужасных секунд. За это время я чувствую, что мои глаза открыты. Моргаю, но ничего не вижу. Только слышу, как ворон шуршит крыльями на воротах. Как пищат вдалеке растения. Как рядом дышит Фарх, все еще держа меня за запястье. В ногах появляется слабость, а дальше… Я снова вижу. Фух! Это было жутко. Я так волнуюсь, что сердце стучит как бешеное. И это снова приводит к потере зрения. И тут я чувствую мужское дыхание на губах. Ощущаю, как нос Фарха едва касается щеки. – Ты что делаешь? – Я импульсивно подаюсь назад, отстраняясь. Мои глаза широко открыты, но я ничего не вижу. – Это ритуальный фрукт драконов. Мы используем его в маленьких дозах во время первой брачной ночи. Эффект яда устраняется слюной самца дракона, – слышу ответ у своего уха. Мои ноги теперь подгибаются не от яда, а от слов Фарха. Я облизываю губы. Признаться, поцелуй – это не так уж и страшно. Тем более с таким красавчиком. Но тут я чувствую, что Фарх отстраняется. Говорит так, словно себя в цепи заковывает: – Но ты замужем. Это табу. Как же это меня злит! Я сердито отталкиваю его, но получается слабо, потому что я не вижу, на каком расстоянии от меня стоит Фарх. И зрение возвращается. Придурок! Смотрю в его глаза и ведь вижу, как он хочет меня поцеловать. Как смотрит на губы. Как сглатывает, а кадык его прыгает вверх-вниз. Но не станет. Видите ли, у него моральные принципы. Нет, и я считала его нормальным? Как же крупно я ошибалась. Не хочу больше его видеть. Пусть машет крылышками отсюда. Но с Фархом позже разберусь. Если выживу. Нужно сосредоточиться на проблеме. Похоже, когда я волнуюсь, теряю зрение на несколько секунд. Надо постараться контролировать пульс. Усиленное сердцебиение разгоняет яд по крови. – Ковальски, у драконофрукта есть противоядие? – спрашиваю ворона. – Дохлая госпожа, нужен сок древа жизни. – Оно растет в Заболотье? – Да, дохлая госпожа. Но до него не добраться. Это самый страшный хищник здесь. Я бросаю быстрый взгляд на Фарха и отвечаю Ковальски: – Лучше в пасть к хищникам, чем поцелуй с ограниченным драконом. Если выживу, и лапой не ступит на эту землю. От ответного взгляда Фарха сердце начинает заполошно биться. Зрение пропадает на три секунды и возвращается вновь. Ох, чую, легко не будет. Но я должна попытаться облегчить себе задачу: – Ковальски, а ты не можешь принести этот самый сок? Ты же летаешь. – Дохлая хозяйка, у древа жизни не ветки, а плети с шипами. Не подлетишь, не подойдешь. Внезапно раздается надрывный голос Киары: – Я пойду! А потом голос Фарха: – Я плюну. Ха! Плюнет он. В любом другом случае я могла бы преодолеть мерзкое чувство и согласиться, если бы не наша предыстория. Он мог меня поцеловать, но не стал. А теперь плюнуть? Ну уж нет. У меня тоже есть гордость и альтернативный вариант. Без него, возможно, пришлось бы и соглашаться. Я поворачиваюсь к Киаре и благодарю: – Спасибо. Я без твоей помощи не справлюсь. У меня зрение пропадает. Ковальски, покажи дорогу к древу жизни, пожалуйста. Фарх встает передо мной и складывает руки на мощной груди: – Женщина, у тебя мозги на месте? Я тебе предлагаю дельный вариант. – А у тебя сердце? – Я вскидываю подбородок вверх. – Ты вообще нормальный мужчина? Я его задела. Ну и поделом. Мне еще много чего хочется ему сказать, но я молчу, экономя силы. Нам еще предстоит перелезть через ворота. А там лозы все истерзаны огнем. Бедные. Я подхожу ближе и оцениваю ущерб. Зеленые ростки скукожились до черных сухих закоряк. Тот самый малыш в нашем вырытом проходе распластался по земле. Я опускаюсь к нему на колени. Дотрагиваюсь до вялой пасти. Из растения словно ушли все силы. – Малыш, – я дотрагиваюсь до стеблей, – может, тебя еще можно спасти? – Себя спаси сначала! – слышу рык Фарха позади себя и чувствую хват за талию. Миг – и меня отрывает от земли. – А-а-а! – от страха я ору. Вижу, как цветок, ворота, Киара и ворон становятся все меньше. Шум крыльев такой громкий, что на миг меня оглушает. – Ты можешь частично трансформироваться? – кричу я. – Только не отпускай. Ладно? Все вопросы можно решить путем переговоров. Не обязательно превращать в лепешку женщину, которая с тобой не согласна. Когда мне страшно, я всегда много болтаю. Даже зрение пропадает на несколько секунд, во время которых молчание Фарха чувствуется особенно остро. Когда зрение возвращается, я безумно рада видеть, пусть и с высоты птичьего полета. Мы летим над Заболотьем, и я перестаю бояться, что он меня отпустит, – до того надежно и комфортно я себя ощущаю в руках Фарха. Эх, если бы не его махровый патриархат в голове… Стоп. О чем это я? Нет-нет, мне этой головной боли не надо. Я прекрасно знаю суть семейной ловушки. Сначала любовь, а потом быт сжирает так, что ничего не надо. Стыдно признаться, но без Петра я даже ощутила свободу. Готовлю что хочу: могу сварганить что-то сложное, а могу съесть йогурт на ужин и остаться довольной. А с мужиком обязательно борщи-мясо делай. Я убираюсь только за собой и не раздражаюсь, что снова носки валяются под кроватью. Не сжимаю зубы, убирая грязную тарелку со стола пятый раз на дню. Не проветриваю среди ночи спальню, потому что кто-то перепил. Но во всем этом я могу признаться только себе и никому больше. Поэтому, пусть молодое тело и запускает гормоны мне в голову, я на это больше не поведусь. Куда как спокойней жить одной. Ну, с Киарой на крайний случай. Под эти мысли я окончательно ловлю душевное равновесие и успокаиваюсь. Зеленые шапки деревьев кажутся моховыми кочками. Цепкие лианы умудряются с одной вершины дерева переселиться на другую, образуя зеленый потолок леса. Замечаю, что некоторые виды растений сбиваются вместе, и там не растут деревья. Но не успеваю насладиться шикарным видом Заболотья с высоты, как мы резко снижаемся. Прямо через ветки деревьев, что хлещут по телу, мы приземляемся на упругий моховой покров. Фарх отпускает меня, и я ощущаю, словно потеряла что-то важное. Будто часть себя. Что за бред? Эх, гормоны – штука страшная. Еще и не то почудится. – Вот древо жизни. – Фарх кивком показывает на низенькое, словно расплющенное дерево. Оно очень похоже по форме на можжевельник с воздушными корнями. Вот только не с иголками, а с капсулками на ветках. Стоит мне сделать шаг ближе, как воздушные корни взметаются вверх, выпускают иголки и рассекают воздух. «Не подходи», – словно говорят они. Я поворачиваюсь к Фарху. Он поднимает одну бровь и спрашивает: – Плюнуть? Я фырчу: – Спасибо, попробую справиться сама. Все-таки совсем отбрасывать путь спасения глупо. Я смотрю под ноги. Чем тут можно воспользоваться? Нахожу палку, выставляю ее вперед, чтобы в случае нападения отбить плеть, и делаю шаг. Чувствую, как почва под ногой проседает, как туфля становится мокрой и вода проникает внутрь обуви. – Черт! – Я отступаю на шаг назад. Надо двигаться быстрее. Я резко делаю два шага вперед и вижу, как так же стремительно к моему лицу несется плеть с шипами. Моим упругим щечкам крышка. И кукольной внешности тоже. Я зажмуриваюсь, отворачиваюсь, но ничего не чувствую. Приоткрываю один глаз, потом второй. Вижу руку Фарха перед носом. Плеть обвила ее от локтя до пальцев. Не в силах пробить броню до запястья, она оторвалась на кисти, глубоко впившись в плоть. Я вижу, как сильно иглы вошли под кожу, и ахаю. – Фарх! Он словно не слышит меня. Дергает плеть на себя, шагает вперед, с хрустом ломает одну из веток и кидает ее мне. Я рефлекторно хватаю, бросаю взгляд на десятки капсул на веточках и сжимаю покрепче. И тут же растения Заболотья словно получают команду атаковать. Со всех сторон на нас несутся лианы. Хруст. Рывок вверх. Древо жизни под нами стегает воздух плетями, лианы рвут пространство, где мы только что стояли. Мы опять летим. Шум крыльев за спиной, крепкая рука на талии, только уже левая. Я смотрю вниз и вправо. Вижу, что вокруг руки Фарха по-прежнему обвита игольчатая плеть. И очень не вовремя из моих рук выскальзывает ветка древа жизни. – Да твою мать! – рычит Фарх. И ныряет вниз. Мы ловим ветку у верхушки дерева, но одна из лоз успевает обвить мою ногу. О нет. Кажется, теперь Заболотье снова считает меня врагом. Я же могла найти подход к древу жизни, взять лишь одну капсулку, а вместо этого мы навредили растению. Надо было соглашаться на «плюнуть». Вот я дурында! Фарх достает откуда-то кинжал и обрезает лозу. Моя нога свободна. Мы летим дальше. – Ингрид, если свалимся, беги, – неожиданно говорит Фарх. И тут я замечаю, что наш полет уже не такой уверенный и ровный, как был до этого. Снова смотрю на шипастую плеть. Там, где иголки погрузились в руку генерала, расползаются черные пятна. – Она отравлена? – понимаю я. Молчание звучит мне ответом. И мы медленно, но верно падаем. Я вижу зеленую крышу особняка вдалеке и понимаю по траектории полета, что мы приземлимся метрах в пятидесяти от него. В самую гущу неизвестных мне фиолетовых растений. Смотрю на ветку с живительными капсулами. Они помогут дракону? – Фарх, открывай рот, – говорю я. – Мм? – неодобрительно косится на меня он. А я уже собрала с ветки несколько штук, поворачиваюсь, насколько могу это сделать, и подношу руку ко рту Фарха. – Сработает противоядием? По хмурому взгляду вижу, что да. Фарх явно взвешивает что-то в голове и с большой паузой говорит: – Нет. Чувствую, что врет. Сработает, но он почему-то не хочет это признавать. – Там что, побочка какая-то? – предполагаю я. – Что? – не понимает Фарх и резко проседает вниз. – Есть последствия приема? – кричу я. Фарх хмурится, морщится весь и словно с силой держит глаза открытыми и машет крыльями. – Да, – выдавливает он из себя. – Лучше справляться с последствиями, чем со смертью, – говорю я. И с этими словами запихиваю капсулы в рот Фарху. Он жадно, словно только этого и ждал, хрустит ими, а потом мгновенно взлетает вверх. У меня даже голова начинает кружиться и в глазах на три секунды темнеет. В полнейшей темноте слышу, как громко крылья рассекают воздух. Ощущаю, как Фарх отпускает мою талию, а из руки буквально выдирают ветку с капсулами. Я чувствую, как лечу вниз. Ору во всю глотку. Но меня никто не ловит. Зрение возвращается ровно в тот миг, когда я уже прощаюсь с жизнью. И я вижу, как надо мной пролетает дракон, сделав петлю в небе. Он даже не смотрит на меня. Ему плевать. Он явно кайфует от полета. До земли примерно три, два… И я падаю на сетку из лиан, что оплела верхушки нескольких деревьев. Скатываюсь вниз, пересчитывая спиной суки, лицом ветки, расцарапываю руки в кровь о сухие выступы и оказываюсь на земле. Но я не чувствую боли. Вижу, как Заболотье собирается меня поймать и отомстить за древо жизни. Поэтому нахожу взглядом особняк среди деревьев и несусь к нему напрямик. Мне выставляют подножки корнями, хлещут лианами, кусают за пятки зелеными пастями. То, что я не падаю и меня не ловят, – настоящее чудо. Поэтому когда я добегаю до ворот, то уже не думаю, как быть. Я знаю ответ. Опускаюсь на колени к нашему подкопу под воротами. Взрываю пальцами землю под щенком-росянкой, которого я так хотела спасти, и ощущаю его сильную корневую систему. Он жив! Отлично. И плохо одновременно. Я быстро, но применяя весь опыт растениеводства, выдираю его из земли с корневой системой. Порванные корни издают звук, похожий на треск рвущихся нитей, но этого не избежать. Мне нужно сначала оказаться внутри. – Давай мне! – Киара хватает растение с другой стороны. – Только осторожно. Не навреди ему. Он еще жив, – говорю я. И когда цветок освобождает путь, я пролезаю под воротами, ощущая, как растения почти щекочут пятки. Я потеряла туфли? Ой, да все равно. Проползаю на пузе еще немного, а потом поднимаюсь. Отряхиваюсь и ощущаю невероятный прилив сил. – Ингрид. – Киара смотрит на меня как-то странно. – Что такое? – Ты почему такая быстрая? – Она как-то очень медленно моргает. – И твои раны… Они заживают на глазах. А я оцениваю свое состояние. Да я как новенькая! Смотрю на правую ладонь. На ней нет ожога, только немного липкое пятно. И я соображаю почему. Когда дракон вырвал у меня ветку, несколько капсул раздавились в моей руке. Ковальски садится на ближайший куст: – Дохлая хозяйка излечилась. Но лучше бы было проглотить одну штучку внутрь… Он еще что-то говорит нравоучительным тоном. А я не могу больше стоять на месте. Меня буквально разрывает от сил. Я забираю у Киары щенка-росянку и несу в дом. Сажаю его в горшок, поливаю, ставлю в место с рассеянным светом в доме – это как раз подоконник на кухне. В поддон насыпаю камни, которые нашла во дворе, заливаю водой, чтобы сохранить вокруг цветка нужную влажность. Ведь на кухне может работать печь. Все это делаю так быстро, что руки только мелькают перед глазами. Хочется заняться чем-нибудь еще. Осматриваюсь на улице. Вот как раз грабли на земле валяются. Тут сухих сорняков за много лет полным-полно накопилось. Они сбились в кочки-комочки и только меня и ждут. Ну-ка, я их сейчас! Дальше как в ускоренной перемотке. Я орудую граблями, складываю сухую траву вместе, и вот уже на территории образуются настоящие горы. Получаю удовольствие только от одного вида, как заросшая местность с каждым проходом граблями становится все ухоженней и ухоженней. Я прочесываю траву раз за разом, приводя территорию в порядок. Когда я останавливаюсь, в небе уже темно и звездно. Киара сидит на большом камне, вокруг две свечи, и держит в руках чайник и чашку, смотрит на меня. – Пить? – спрашивает она. И я киваю. Выпиваю чашку залпом, а потом забираю у нее чайник. Пью прямо из носика. Чай холодный, с ярким вкусом мяты и смородины. Он так приводит меня в чувство, что я словно трезвею. Оглядываюсь и смотрю вокруг совсем другими глазами. В свете яркой луны видны очертания новых гор. Раз, два, три, четыре… семь огромных стогов. – Да мы тут табун лошадей месяц кормить можем, – озвучивает мои мысли Киара. – Это все я? – Смотрю на свои руки в мозолях. Немного качает. Ковальски сидит на одном из стогов и говорит: – Раньше надо было чай давать! – У нее был трудовой порыв, – возражает Киара. – Это прорыв силы из-за противоядия. Потом будет жесточайший откат. Меня качает сильнее. Киара выхватывает из моих рук чайник и ловит за талию. Помогает войти в дом. Так странно. Приходится сосредоточиваться на том, чтобы переставлять ноги. В итоге, когда я добираюсь до дивана, ощущаю, что совершила подвиг. Глаза закрываются, а уши все еще ухватывают нить разговора ворона и Киары. – Ну все. Теперь три дня проспит, – говорит ворон с досадой. – Ты чего раньше не сказал? – Я говорил скорее отпаивать чаем дохлую хозяйку. А ты дождалась, пока она весь ресурс не потратила. – Зато во дворе стало чисто, – бормочет Киара. – Ну-ну… И как теперь будешь разбираться с растениями, которые затаили обиду? Видела, как они затаились у забора? Затаились? Точно. Они же озлобились за древо жизни. Нужно что-то придумать. Я пытаюсь встать, но не могу даже открыть глаза. Слова Ковальски последнее, что я слышу. Только успеваю подумать: «За три дня мы тут точно станем кормом».