Глава 8

Я просыпаюсь от звука, похожего на щебетание. Теплые лучики солнца дразнят, светят в глаза через закрытые веки. Как же я хочу пить! По привычке тяну руку вправо к прикроватной тумбе, но ничего не могу нащупать. Открываю глаза. Несколько долгих секунд смотрю на древесные балки на потолке и не могу сообразить, где я. На даче? Нет, там стены и потолок обшиты вагонкой. В гостях? Вроде никуда не ходила. Что за диван? Кожаный, смутно знакомый. На нем немного жарко спать – вся шея мокрая под волосами. Под длинными густыми волосами, которых у меня давно не было. Воспоминания медленно возвращаются ко мне, словно прорываясь через паутину. Пожар, больница, новое тело. Заболотье. Хищные растения, особняк, Фарх. Наш полет. Висок простреливает болью. Я подношу руку к голове, и от этого маленького движения жутко ноют мышцы. Я что, вчера целое поле перепахала вручную? И тут я вспоминаю все до конца: древо жизни, капсулы, отравление, с которым мы боремся с их помощью. Я вспоминаю, как дракон отпускает меня и дает петлю в воздухе, а я лечу вниз. Как раздираю кожу о ветки, как потом бегу по Заболотью, и никто не успевает меня схватить. Как вижу заживающие на глазах раны. Как не могу остановиться и прочесываю граблями территорию до мушек в глазах. Все это, кажется, было не со мной. Я словно отдавала себе отчет в происходящем и наблюдала со стороны одновременно. Вот это у капсул древа жизни эффект! Регенерирует. Нейтрализует яд. Повышает выносливость. А потом дает жесточайший откат. «Три дня проспит», – проносится в голове воспоминание. Висок снова простреливает болью, но я сажусь. Горло першит от сухости. Где Киара? Где Ковальски? Неужели растения атаковали? Оглядываюсь, чтобы понять, не изменилось ли что в доме. Мне становится легче, когда я не вижу ни одной лианы, что бы перевесилась через открытое окно. Зато до ушей доносится щебет, который меня разбудил. Тут же не было птиц, кроме Ковальски. Неужели прилетели? Медленно встаю и иду на звук. Он раздается из кухни. Как раз попью! И застываю в дверях. На подоконнике, весело шевеля листочками, в кадке сидит щенок-росянка. Именно он источник чудесного щебетания. Он довольно качается на ветру и словно поет песню, шевеля маленькими зелеными челюстями. Заболотье слушает колыбельную и словно успокаивается: мирно шуршит листьями, перебирает лозами и даже не щелкает пастями. – Невероятно, да? Этот малыш успокаивал Заболотье все три дня, что ты спала, – тихо говорит Киара, вставая рядом со мной в дверях. Это магия. То, как малыш старается, поражает меня в самое сердце. Стебель с листочком, который я замотала до этого, все-таки обломался. Половина зелени растения пожухла, но оно держится бодрячком. Трогательным таким, милым. – Привет. – Я шагаю к нему, смотрю на суховатую почву в горшке и погружаю в нее палец на фалангу. Он шуршит листьями мне в ответ, поворачивает ко мне одну из маленьких пастей. Он ослаб. Очень. Едва держится. Чувствую это внутренним чутьем. Я наливаю из кувшина два стакана воды. Одним отпаиваю цветок, второй выпиваю сама. – Как ты? Хочешь есть? – Киара протягивает мне миску смородины. – Откуда у нас ягоды? – удивляюсь я. – На заднем дворе нашла несколько кустов. Правда, кусты очень мало плодоносят, все больные. Я беру несколько ягод и кладу в рот. Маленькие, кисло-сладкие, они позволяют мне окончательно проснуться. Малыш щелкает пастью, словно попрошайничает ягодки. – Хочешь? – удивляюсь я. И вспоминаю, с каким удовольствием росянки пожирали брекеты мяса с ягодами. Попробую дать одну. Малыш заглатывает ягоду, трескает ее так вкусно, сочно, что все Заболотье в зависти шуршит листьями. Я даю еще ягодку. Еще. – Ингрид. – Киара неловко топчется у меня за спиной. – Да? – Это последние ягоды, что у нас есть. – Да? Понятно. Но у нас же есть еще запасы? Молчание заставляет меня обернуться. Киара смущенно тупит глаза. – Что такое? – спрашиваю я. А сама тихонько открываю дверцу шкафа, где у нас хранились запасы еды, и вижу одинокую банку чая и блюдо с шариками сухого молока. Следом подхожу к холодильнику – оттуда веет холодом и пустотой. – А где всё? – недоумевающе закрываю дверь и смотрю на Киару. – Съели. – Она опускает голову и не смотрит в глаза. – Всё-всё? Киара бросает на меня быстрый взгляд и снова опускает его в пол. – Всё. Я думала, что орехи оставлю тебе, и ела все остальное, а Ковальски думал, что ты съешь все остальное, а ему орехи. Получилось, что мы всё слопали. – Вот как, – только и могу сказать я. – Злишься? – осторожно спрашивает Киара, поднимая взгляд. – Нет. Это чистая правда. Голод – штука такая, по себе знаю. Когда сын был грудничком, мужу три месяца зарплату не платили. Мы тогда одни макароны с сахаром ели, а иногда и не ели вовсе. Так что я все понимаю. Все-таки три дня им нужно было чем-то питаться. Интересно, как тут Ковальски был без орехов? Выжил же. – Мы бы все равно столкнулись с этим вопросом, – говорю я. – Лучше расскажи, что я проспала. Что тут у вас происходило? – Ой! Малыш такой молодец. Он нас спас. Как только лозы подобрались к дому, он запел с подоконника и всех прогнал. Вот такой он смелый! Малыш? Как интересно. Мы обе называем спасенную росянку именно так. Я смотрю на растение на подоконнике. Оно все словно вытягивается вверх, ловя рассеянный солнечный свет и слушая комплименты. Напитывается солнцем и благодарностями. Красавчик! – Спасибо тебе! – благодарю я растение. И у него проклевывается новый лист от моих слов. Как интересно! – А что с Теором? Не слышно? – спрашиваю я, оборачиваясь и осматривая кухню. – Ничего. – Киара мотает головой. Козломуж был отравлен и убежал в город. Нашел ли он врача? Плюнул ли ему какой-нибудь дракон в водичку, чтобы изготовить противоядие? Или, как и меня, его вылечило древо жизни? А может, я и вовсе уже три дня как вдова? – Ясно. А что насчет Фарха? – спрашиваю я. До сих пор помню, как он отпустил меня в воздухе. Я же могла разбиться! – Не появлялся. – Киара протирает стол тряпкой скорее по привычке, чем по нужде, он чистый. Фарх тоже ловит откат? Он съел много плодов древа жизни, очень много. – А где Ковальски? И словно по заказу с улицы раздается: – Новости! Мы с Киарой высовываемся в открытое окно. Малыш-цветок делает то же самое во второе. Ворон приземляется на дерево во дворе напротив кухонных окон. – С пробуждением, дохлая хозяйка! – И тебе не хворать. Что за новости? – Я летал на разведку и узнал, что в гарнизоне драконов настоящая паника. Два дня назад войско должно было вылететь на битву в Кардого, но не сделало этого. Никто из низшего звена не знает почему. Теперь все боятся наступления кардогинцев. Ого! Похоже, я сорвала Фарху все его генеральские планы. Если меня так накрыло, то что же было с ним? Не зря он не хотел так лечиться. С другой стороны, что же теперь ему надо было делать? Умирать? Нас бы разорвали зеленые челюсти Заболотья. Растения тогда были невероятно злы на нас и растерзали бы, стоило нам приземлиться. Только эффект плодов древа жизни позволил мне добраться до особняка. Я вспоминаю, какие пируэты крутил в небе Фарх, и тяжело вздыхаю. Может, он до сих пор еще вертится в облаках. – Там во дворе земляника. – Киара явно думает, что я вздыхаю о еде. И я вспоминаю. Да-да, та самая земляника, которую мы побоялись есть в первый день. Что ж, голод всегда подталкивает к риску. – Самое время осмотреть территорию, – обращаюсь я к Киаре. – Припоминаю, что насобирала граблями много сухой травы? – Горы! – Сделаем компост! – Это что такое? Неужели здесь не знают о таких элементарных вещах? – Это органическое удобрение, – поясняю я. Киара хлопает глазами, но ничего не спрашивает. Только опять косится с подозрением. Может, ей рассказать правду? Хотя нет. Наверное, не стоит. Я делаю шаг и ощущаю дискомфорт. Всегда была чистюлей, поэтому остро чувствую собственную несвежесть. Грязное платье, запах немытого тела. Все это буквально отвращает от себя. – Мне нужно помыться. А еще постирать одежду, – морщусь я. Я присматриваюсь к Киаре и понимаю, что не так в ее сегодняшнем образе. На ней свежее, крайне скромное платье. – Я в сундуке нашла. И нижнее белье тоже, – делится радостью Киара, видя мой взгляд. – А там есть еще? – Есть! Много. Ковальски показал сундук, где старая хозяйка хранила запас вещей. Там все новое. Боже, как же приятно слышать такие новости. А еще приятней снять с себя это жесткое платье с кучей юбок, помыться с головы до пят, надеть свежее белье и платье. Я выбираю синее, которое кажется мне самым удобным. Хотя я глубоко не рылась в сундуке. Белое хлопковое белье подходит идеально. Когда я выхожу из ванной комнаты, чувствую невероятный прилив сил. Выхожу во двор вместе с Киарой и осматриваю территорию. – Я тут еще косой прошлась, – говорит девушка. – Вот это ты молодец! Теперь у территории совсем другой вид. Стоило сорнякам по грудь исчезнуть с парадной стороны, как открылось совершенно печальное состояние двух оранжерей. Раньше я видела только, что ствол одного из деревьев пробил правую насквозь, а теперь еще замечаю, что там не осталось ни одного целого стекла. Внутри же буйствует жизнь, словно во флорариуме. Между оранжереями раскинулся заброшенный огород. На это указывает дощатая ограда холмиков, до которых я со своими граблями тоже добралась. Здесь я тогда потоптала половину земляники, а другую нещадно сгребла в стога. Я поднимаю раздавленную ягоду с земли и вздыхаю. Жаль. Как же жаль. – Там еще есть кустики, – говорит Киара и показывает пальцем за огород. Фух! Живем. Иду дальше, чтобы осмотреться. Две оранжереи, огород на десять грядок длиной по пять метров. Десять кустов черной смородины, пять красной. Сад с драконофруктами на двадцать деревьев. Интересно, зачем так много? Иду дальше. Колодец я уже видела. Он выложен из массивного камня, снабжен большим ведром и лебедкой. Но я совсем не ожидаю увидеть то, что оказалось за ним, когда мы убрали сорняки. На сером валуне высотой по пояс читаю про себя небрежно выдолбленную надпись: «Все свое состояние завещаю моему дворецкому Ковалю». Внизу вижу знак-подпись в виде цветущей лозы, которая едва сверкает на солнце. Провожу по нему рукой и ощущаю легкое покалывание. – Он заколдован. Осторожней! – тянет меня за плечо Киара. Вот это да. Ничего себе новости. – Ты это видел? – интересуюсь я у птицы, которая летает над нами. Наследство-то внушительное. Вдруг ворон не умеет читать и не знает, что он богач? Надо выяснить. Ковальски садится на камень-завещание и грустно вздыхает. И этот звук наполнен такой печалью, что я не могу не спросить следующее: – Скучаешь? – Скучаю. Но вздыхаю не поэтому. – А почему же тогда? – Потому что птица не может стать наследником. Значит, о своем богатстве он знает. Надо только уточнить детали. – А твоя хозяйка этого не знала? – спрашиваю я. – Конечно знала. Просто она не думала, что я стану птицей. Что он такое говорит? Я несколько секунд смотрю на него, но все еще не могу понять. – Как это – хозяйка не знала, что ты птица? – Потому что я никогда не был птицей до этого завещания. Оно поменяло все. – Ковальски вздыхает, как делает рассказчик, прежде чем поведать долгую, но очень эмоциональную историю. Мы с Киарой переглядываемся и присаживаемся на край колодца, готовые слушать. – Я был верным слугой хозяйки, когда мы здесь поселились. Ее правой рукой. Поэтому не мог оставить ее наедине с испытаниями и отправился с ней в Заболотье. Помогал ей здесь чем мог. Собственно, водопровод в доме – моих рук дело. Ворон гордо расправляет крылья, а я киваю, показывая, что оценила по достоинству его труд. Он правда крут! Вот только никак не пойму, как так получилось: был мужчиной – стал вороном. Но навостряю уши и слушаю дальше рассказ Ковальски. – Мы прожили здесь много лет, и если вы думаете о чем-то пошлом, то смею вас заверить, что старшая хозяйка была для меня недосягаемой богиней, даже когда была одета в сапоги и по уши в грязи. Я живо представляю леди в возрасте в сапогах и с граблями и улыбаюсь. Однако представить Ковальски человеком не могу. Мы с Киарой переглядываемся и ждем продолжения. – Так прошли годы. Сын старшей госпожи купался в деньгах в городе и лишь пользовался благами, подаренными королем за ее заслуги в Заболотье, а сам ни разу не появлялся. Она перенесла три страшные болезни и даже не узнала, когда у нее появился внук. Когда ей потребовалась реальная помощь сына, как ее наследника, для целительского ритуала, он не нашел времени, чтобы ей помочь. Ворон замолкает, словно собирается с силами для продолжения. – Старая госпожа умирала в муках. Велела мне позвать нотариуса, и я привел надежного, как мне казалось, человека. Она написала завещание на меня. И… Ковальски неожиданно стучит лапой по валуну: – Оно превратилось в камень, а я в ворона. Он замолкает, молчим и мы. Медленно перевариваем открывшуюся историю старой госпожи и дворецкого. Я даже представляю в картинках этот рассказ. И очень жалею старшую госпожу. И в чем-то ее понимаю. Мой сын тоже не успел проводить меня в иной мир, не был рядом, когда я умирала. Я много времени проводила одна. Правда, когда родилась внучка, я видела фотографии, а потом прилетела к ним. Однако в их доме я всегда чувствовала себя чужой, ненужной, лишней. Поэтому очень хорошо понимаю бывшую хозяйку хищного сада. Но меня сейчас интересует один важный вопрос: – Ковальски, а тебя можно обратно расколдовать? Ворон как-то особенно отчаянно вздыхает и молчит. Совсем по-человечески. И меня всю наполняет желание вернуть ему прежнее тело, отстоять для него Заболотье. Не знаю, что будет потом со мной, если он вернет тело и хищный сад будет принадлежать ему, но это будет справедливо. Он столько лет преданно служил своей хозяйке, а она пожелала наградить его. А я… Освоюсь, помогу, а потом уйду искать свой путь. Не пропаду. – Это почти невозможно, дохлая госпожа, – говорит Ковальски. – Почти? Значит, вариант есть. Ковальски резко взлетает, делает круг над особняком, словно не может больше сидеть, и, снова пролетая над нами, говорит: – Нужна кровь молодого господина. – И всего-то? – удивляюсь я. – Если выжил, то за разводом вернется. Там и договоримся. Ворон улетает в сторону Заболотья, горько смеясь и как-то особенно отчаянно взмахивая крыльями. Я поворачиваюсь к Киаре: – Что не так? Ты что-нибудь знаешь об этом? Она озадаченно пожимает плечами: – Ничего. Эх, еще одна загадка. Но ничего, потихонечку разберемся. У нас сейчас есть вопрос понасущней. А именно: что же нам есть? Я встаю и закатываю рукава. Немаркое платье темно-синего цвета скромное, но приятное на ощупь. Не знаю, что здесь за такой чудесный материал, но по ощущениям он больше напоминает тонкий велюр, в котором невероятно дышит тело. Я осматриваюсь. Проверяю грядки, на которых из съестного только насекомые, и то неточно. Распрямляюсь и стряхиваю землю пальцем. – Где там земляника? – поворачиваюсь к Киаре. – Вон там! – Она с готовностью показывает место. За запущенными грядками действительно разрослась земляника. Мелкая и очень сладкая, она буквально лопается в руках. Мы с Киарой собираем ее в две миски, через одну закидывая в рот. – Долго мы на ягодах не проживем, – вздыхаю я и оглядываюсь. Кажется, что за грядками одно сплошное заросшее поле, но моя чуйка настороже. Обычно высадки компонуют. Может, и в этом мире так? Найду чем поживиться? Я осторожно иду, приминая траву ногами, раздвигаю руками. И неожиданно вижу смутно знакомые стебли с листьями. Это растение находит отклик в душе не то что агронома – любого русского человека. Я тут же падаю на колени, рою землю и вытаскиваю небольшие, но зрелые клубни картошки. Маленькие, неправильной формы, но родненькие такие! – Мы живем, Киара! Тащи ведро. – Что? Где? Почему? – Она теряется, но после моего взгляда поднимает юбку и бежит в дом за ведром. А я уже ищу другие кусты. Конечно, за столько лет запустения и в тропическом климате картошка тут обмельчала, но не это главное. Я рада, что она тут есть! И более того – ее можно есть прямо сейчас. Киара возвращается, когда я вытащила еще три куста. – Ты же знаешь, что это такое? – Корешки, – неловко, словно стесняясь собственных слов, говорит Киара. А потом внимательно смотрит на клубни, и на ее лице четко проступает эмоция узнавания. И я замираю. – Ты не знаешь, что такое картошка? – Она так растет? И кто из нас дитя города, а кто нет? Как Киара может не знать элементарного? Она же служанка в господском доме. Киара выглядит странно – буквально трепещет от вида клубней, словно это деликатес, а не пасленовые, которые помогали пережить зиму не одному поколению. – Подожди, то есть ты ее пробовала, а как растет – не знаешь, да? – Как же мне знать? Только хозяева могут есть картошку, – говорит и облизывается Киара, а потом опасливо смотрит по сторонам. Серьезно? То есть тут все наоборот? Картошка не народный овощ, а аристократический? – Даже если так, ты не знала, как он растет? – Выращиванием занимаются картофелеводы. Самим нельзя. – Это еще почему? Киара пожимает плечами. Ничего себе история. – Ты пробовала? Киара слишком интенсивно мотает головой. Настолько сильно, что я понимаю – пробовала. И улыбаюсь. – Сегодня у нас будет жареная картошка! Мы не пропадем. А пока давай-ка соберем урожай и посмотрим, чем богаты. Нам нужно оставить часть для посадки, а часть можно будет съесть. Мы собираем одно ведро, потом второе, третье. Ведра заканчиваются, и мы начинаем носить картошку в дом и складывать прямо рядом с насестом Ковальски. Ведро за ведром жердочку полностью закрывают клубни, оставляя торчать лишь горизонтальную палку. – Старшая госпожа знала толк в запасах, – подвожу итог я. Мы перелопатили участок тридцать на десять метров и собрали все, что было. – Как много! – восхищается Киара. – Не обольщайся. В таком климате картошка плохо растет. Удивительно, как она тут вообще сохранилась. Может, бывшая хозяйка применяла особые местные хитрости? Я заметила, что кусты местной картошки отличаются резьбой листа и формой цветов. Может быть, она и на вкус другая? Я ногтем сцарапываю кожурку. Ярко-желтое нутро на секунду заставляет замереть в недоумении, а потом проникнуться надеждой на новый сорт картошки, что может хорошо расти в тропиках. Тогда мы точно выживем! Где Ковальски, когда он так нужен? Мне очень нужна информация. Но ворон пропал надолго. Похоже, разговор растревожил его душевный покой. Ну а нам самое время заняться едой. Вот только жарку приходится отменить. Нам не на чем жарить. Зато есть в чем варить. Пока мы чистим картошку, весело болтаем. Я пробую сырой овощ. Он сладко хрустит во рту. Так странно! Киара с завистью смотрит мне в рот, и я протягиваю ей нарезанный кубик картошки. – Можно? – Нужно! И мы весело смеемся. А потом, когда горячие желтые клубни готовы, мы с таким аппетитом набрасываемся на них, что с трудом останавливаемся и оставляем порцию Ковальски. Во второй половине дня мы решаем разобраться с фруктовым садом. Находим плотные перчатки, собираем фиолетовые плоды сначала с земли в один деревянный ящик, а потом те, что висят на дереве, в другой. Я обращаю внимание, что под деревьями не растет ни травинки. А земля, где лежали перезревшие плоды, становится черной. Мой опыт говорит, что старшая госпожа не зря выращивала это все именно в таком количестве. Как-то это можно использовать. Просто я еще не поняла как. Неожиданно поднимается ветер. Небо на глазах застилает тяжелыми свинцовыми тучами, обещающими веселый вечерок. Киара вздрагивает. – Сципсус идет. – Кто? – не понимаю я. – Сципсус. Магический циклон. Кто-то нарушил нашу границу. Я почему-то сразу вспоминаю одного генерала, который не повел войско на сражение. Тут есть связь? – Расскажи про этот циклон, – прошу я. Киара выглядит бледной и то и дело сглатывает. Отвечает не сразу: – А что тут говорить? Нашей крыше – крышка.