Глава 9

Подобрав юбки, мы бежим закрывать окна. Прихожая, гостиная, кухня, холл – везде опускаем защелки. В особняке деревянные окна с большими щеколдами. Они напоминают мне о временах моей молодости в прежнем мире. На второй этаж даже не суемся – там ничего не открывали. Да и лишний раз туда ходить не стоит – состояние этажа аварийное. – А ставни на окнах есть? – пытаюсь вспомнить я вслух. – Должны! – говорит Киара. Выбегаем на улицу, щуримся от резких порывов ветра, который бросает в лицо листья, пыль и ветки. Откапываем среди зарослей плюща, покрывающего дом, ставни. Понимаем, что петли настолько проржавели, что не двигаются с места. – Плохо, очень плохо, – постоянно повторяет Киара. – Не нагнетай. Справимся, – говорю я. Вижу, как очередной порыв ветра приносит маленькие искорки. Хочу поймать их руками, но Киара взвизгивает: – Нельзя! Бежим скорее. Хватает меня за руку и несется в дом, буквально тащит за собой по ступеням. Захлопывает за нами дверь, но ее тут же открывает порывом ветра. Массивная дверь врезается в стену, и кажется, что весь дом сотрясается. – Давай вдвоем! – Мы обе налегаем на дверь и с большим усилием закрываем ее, а потом сдвигаем большой засов с места. – А как же Ковальски? – спрашиваю я. И Киара на миг замирает, а потом говорит: – Надеюсь, успел спрятаться. Я хватаюсь за засов: – Нужно его позвать. – Нельзя. Поздно. Не открывай. За окнами ветер уже не завывает. Он ревет, напирает на оконные рамы, заставляя те жалобно скрипеть. Я выглядываю через стекло кухни, обнимая кадку с Малышом, и чувствую, как он мелко подрагивает. Он словно знает, что такое магический циклон. Тук-тук-тук-тук-тук! – стучат в дверь. Мелко, словно дятел долбит клювом. – Ковальски! – кричу я. – Это я! – глухо раздается через дверь голос ворона. Я хватаюсь за засов. – Нельзя! Потом не закроем. – Там Ковальски. – Но… – пытается возразить Киара, но я ее не слушаю. Приходится попотеть, прежде чем удается открыть засов, потому что давление извне на дверь невероятно. И стоит мне это сделать, как дверь ударяет по мне и снова врезается в стену. Залетает Ковальски, порывистый ветер и сноп искр. Они попадают на платье, оставляя после себя следы, как огарок сигары. Прожигают маленькие дырки. – Ого! – Я быстро вскакиваю на ноги. Ковальски крутится по полу, словно сбивает с себя пламя. Наверное, его здорово прожгли эти искры. Они оставляют черные следы на деревянном полу, и я быстро хватаюсь за дверь. Киара тут же оказывается рядом. В этот раз закрыть дверь становится почти непосильной задачей. Мы можем довести до половины, а потом порыв ветра откидывает нас с дверью назад. Мы не сдаемся, пробуем снова и снова, пока не ловим момент секундной передышки ветряных атак. Нам удается захлопнуть дверь и задвинуть засов. – Фух! – Я стираю пот со лба. – Нельзя же было. – Киара не может отдышаться. Я смотрю на Ковальски. Он зарылся клювом в перья. – Ты как? Обжегся? Вокруг стало темно, словно ночью. Киара зажигает свет, и каждая комната в доме вспыхивает уютом. Подхожу ближе к ворону и вижу местами прожженные перья. – Бедный. Давай тебя осмотрю. Ворон дается в руки, но все еще дергается. Несу его на кухню, кладу прямо на стол и осторожно осматриваю. В двух местах его оперение прожгло до кожи, но не до мяса. – Заживет за две недели, – подвожу итог осмотра я. – Если найдем что-нибудь ранозаживляющее, то быстрее. И тут до меня доходит один факт. Я бегу к окну и всматриваюсь в темноту, которая поглотила все. Лишь искры мельтешат в полумраке. – А что будет с растениями? – задаю вопрос я. Киара молчит. Молчит и ворон. Свет от окна падает на лозу плюща, и я вижу мелкое сито дырок на каждом листе. Душу скручивает в узел. – От Заболотья что-нибудь останется? Киара вздыхает: – Если повезет. Я тихо радуюсь одному – горе картошки, сваленной в большой прихожей. Вижу, что Малыш на подоконнике закрылся листьями, весь съежился. Беру его горшок с подоконника, ставлю подальше от окна, и он осторожно высовывается. – Не бойся. Тебя здесь не достанет, – говорю ему я. А потом слышу рык. Потом еще один с другой стороны. И еще. – Что это? – подхожу к окну, но ничего не вижу. Ковальски перестает ковыряться клювом в перьях и говорит: – Драконы. Теперь точно ничего не останется. – Почему? – Они съедят остатки хищных цветов для того, чтобы защитить границу. Я молчу с минуту, пытаясь осмыслить масштаб катастрофы. Но мне явно не хватает информации. – Киара, да что за прорыв такой? – Наше королевство огорожено магической границей. Когда ее рушат, идет магический циклон. А драконы сейчас отправятся на защиту границы. Чтобы точно выиграть, они используют стимуляторы – сок хищных растений. Что после такого набега останется – неизвестно. Вот оно что! Значит, на нас напал враг. Идет магический циклон с прожигающими искрами, а драконы едят растения, чтобы стать сильнее. Едят, судя по всему, бесконтрольно, и от Заболотья может ничего не остаться. И мне бы радоваться, ведь после такого можно уйти спокойно. Не бояться быть сожранной. Но мне очень грустно и страшно за цветы. Волей-неволей я уже чувствую, что мы на одной стороне. Ветер завывает еще сильнее. Слышно, как жалобно скрипит крыша. Мне кажется, ее давно бы снесло, если бы не лианы плюща, что сеткой держат ее на месте. Неожиданно сверкает, освещает Заболотье. Я вижу множество крыльев вдалеке, множество пастей, что жрут растения. А потом снова наваливается тьма, громыхает так, что мы вздрагиваем. Становится слышен стук дождя, что идет стеной. Он стучит сначала по окнам гостиной, потом кухни, потом прихожей. А уже через пять минут по лестнице второго этажа течет струя воды. Искр больше нет, но от этого не легче. Нас топит. Первым делом спасаем картошку: перекладываем клубни на кухонный стол, в ванну и в две раковины, но половина урожая все равно намокает. Ее точно придется использовать в еду, а не на разведение. Сухие клубни складываем отдельно и прикрываем от света, чтобы картофель не позеленел. Потом его можно посадить и вырастить новый урожай. Я подхватываю с пола Малыша. Ставлю его на стол в прихожей, чтобы не залило. Он весь жмется ко мне, как доверчивый щенок. Мы с Киарой оглядываемся, стоя в прихожей. Вода доходит до середины икры. Понимаем, что от поступающей воды не избавиться даже тазиками, и принимаем решение открыть входную дверь. Выпускаем воду на улицу. К этому времени ветер заметно стих и уже не так рвется в дом. Улицу поглощает дождь. Теперь поток воды со второго этажа льется на первый и вытекает за порог. Настоящий водопад, что журчит по ступеням. Мы стоим по щиколотку в воде, когда дождь стихает. Мокрые, уставшие, нервные, мы поначалу даже не сразу понимаем, что циклон перестал буйствовать и за окном наступила тишина. Мы с Киарой собираем остатки воды при помощи тряпок и ведер. Ковальски помогает как может – собирает клювом мелкие предметы, что смыло со второго этажа. После уборки мы буквально падаем на диван от бессилия. За окном светлеет. – Циклон ушел, – шепчет Киара, глядя в окно. По времени еще разгар вечера, поэтому Заболотье освещает почти горизонтальными лучами заходящего солнца. Я смотрю в окно и боюсь к нему подойти. Уже сейчас вижу, что прежнего плюща, что едва давал открыть окна, больше нет. Вместо него висят безжизненные палки. Но я терпеть не могу откладывать что-то на потом. Мысленно ты делаешь это десять раз, напрягаясь словно наяву. Проигрываешь в голове снова и снова, уже устаешь, а по итогу ничего не сделала. Я смотрю на Киару: – Посмотрим, что там? – Может, не надо? – делает брови домиком она. Но мы встаем. Медленно тащимся по мокрому дому, который пахнет сырым деревом и мхом. Чуть не поскальзываюсь на пороге, хватаюсь за косяк и ахаю, видя Заболотье. От прежнего количества зелени осталась максимум одна треть. Это очень бросается в глаза. Все вокруг словно резко стало серо-коричневым, безжизненным. Стога сухой травы разнесло по всему участку. Дерево, что росло прямо в оранжерее, сломано пополам. От плюща на доме и заборе остались только лозы. Я спускаюсь по ступеням, прохожу по территории, приближаюсь к воротам и замираю. Каждый уцелевший листик прожжен в десятках мест. Зелень настолько истощилась, что видны тонкие прожилки, как при поражении листовой мозаикой. Если раньше за густотой зелени не было ничего видно, то теперь просматривается территория метров на пятьдесят вперед. Вокруг все стало неузнаваемо. Поломано, пожрано, прожжено. Зрелище просто жуткое. Хватает одного взгляда, чтобы понять, что Заболотье погибло. Ковальски садится на забор, Киара встает рядом. Мы молчим. – Госпожа, путь свободен. Мы можем сбежать из Заболотья, – тихо говорит Киара, почему-то возвращаясь к образу служанки. Ворон понуро опускает голову, словно все-все понимает. И прощает. И отпускает. За что оба получают от меня возмущенный взгляд. Я чувствую одно. Говорю: – Я не могу уйти. – Но почему? – Киара встает передо мной. – Это же отличная возможность исчезнуть и начать новую жизнь. Как мы здесь выживем? – Не вешая нос, – отвечаю я. Сколько всего в жизни пройдено: крах Союза, дефолт, сокращения, семь переездов и десять ремонтов. И это пройду. Я просовываю руку через прутья и трогаю замок. Вот если бы его не было, можно было бы нормально выходить. И почему тут нет калитки? Я дотрагиваюсь до железа замка и понимаю, что оно отзывается теплом на касание. Раньше же ошпаривало холодом. Что за изменения? Щелк! Замок падает по другую сторону ворот. – Приняло! – восклицает Ковальски и взлетает ввысь, голося: – Заболотье тебя приняло, дохлая хозяйка! Ворота со скрежетом распахиваются. Я делаю несколько шагов наружу и замираю. К горлу подступает комок. Разруха и страдания – вот что кругом. Вот каким мне досталось Заболотье, которое даже не мое. Смотреть больно. Но я знаю, какая природа живучая. Как прорастают цветы сквозь асфальт. И здесь вырастут! Лианы вообще крепкая зелень. Да и на примере Малыша можно сказать, что огонь не так уж и плох для местной флоры. Верно? Я отхожу от тропы в изрядно поредевшие заросли, наклоняюсь и прикасаюсь к листьям, больше похожим на опаленные крылья мотылька. В них нет жизни. Но с Малышом было почти так же. Верх весь поник, зато корешки были сочные, полные жизни. Я пальцами раскапываю землю, ощущая запах жженой земли. Она до сих пор теплая на ощупь. И это плохо, очень плохо. В этом я убеждаюсь спустя несколько секунд, когда добираюсь до корней. Их буквально запекли, как в духовке. – Что там? Живы? – спрашивает Киара из-за моего плеча. Я качаю головой. Встаю, иду дальше, даже не отряхнув руки. Что там с лианами? И понимаю, что полная попа, еще только подходя к дереву, которое они оплетали. Большие листья-зонтики рваными лоскутами свешиваются со ствола, а воздушные корни висят на ниточках. Я лезу к основанию дерева, туда, куда уходят корни лианы. И там, среди корней, нахожу парочку живых ростков. – Киара, нужны острые ножницы или тонкий ножик, вода. – Сейчас! – тут же отзывается она и бежит в дом. Ворон кричит: – Тоже помогу. Как только мне дают лезвие и воду, я начинаю отбирать те побеги, что выжили. Их совсем мало – за полчаса нахожу не больше десятка, хотя прохожу порядка пятидесяти квадратных метров. – Киара, смотри… – Я учу Киару отличать перспективный побег от живого мертвеца, ворон тоже мотает знания на клюв. Ковальски помогает выбрать теплые места с рассеянным светом для проращивания черенков. С умным видом болтает о том, в какое время суток куда падает свет. Я благодарю. Это ценные знания. Ведь наши побеги – это будущее Заболотья. К нему надо относиться бережно. Малыш наблюдает за нами молча. Я так и чувствую его грусть и надежду. – Ты наше будущее, Малыш, – говорю ему. – Расти побеги, будем заселять твоими детками Заболотье. И росянка сразу ободряется. Теперь она не грустно глядит в окно, а подставляет листья рассеянным солнечным лучам, стоя на кухонном подоконнике. А мы втроем шаг за шагом изучаем Заболотье, пока в животах не начинает жалобно урчать. Возвращаемся домой, моем руки, принимаем душ. Открываем окна, выгоняя сырость и просушивая дом. Я трогаю стены внизу – они сырые. С местной влажностью тут все быстрее заплесневеет, чем высохнет. – Нужно топить, – решаем мы. Ковальски показывает дрова, и мы с Киарой на свой страх и риск очищаем камин и разжигаем его, внимательно следя за дымом. Он идет вверх, через трубу. Черный, густой, клубами он выходит в небо. Мы наблюдаем несколько секунд с улицы и идем готовить. Отвариваем картошку и набрасываемся на нее так, словно неделю голодали. Она сладкая, больше похожая на наш батат, но гораздо насыщеннее по вкусу. Киара аж стонет от удовольствия: – Никогда такой вкуснятины не ела. А я молча удивляюсь. Надо же! Если что-то возвести в ранг запретного, то оно становится очень желанным. Для меня таким продуктом, например, является черная икра. Дрянь, как по мне. А стоимость видели? Да я бы за бесценок брать не стала, а для всего мира деликатес. После еды мы смотрим на диван. – Хочется поспать не сидя, а лежа, – тихо бурчит Киара, глядя на меня так, словно я могу в любой момент взорваться. – Давай посмотрим, разбирается ли диван. К нашему огорчению, оказалось, что нет. – Тогда спим валетом. – Чем? Кем? – не понимает меня Киара. – Головой в разные стороны. Так и делаем. Нам немного тесно, а от растопленного камина еще и жарко. Но дом нужно протопить, и Ковальски заступает на ночной пост по подкладыванию дровишек. Старых запасов должно хватить на несколько дней без пауз. С утра мы встаем и первым делом беремся за картошку как за наше будущее. Я достаю деревянные ящики и складываю ее в нашей большой прихожей. Ставлю в клетку, закрываю ее старыми занавесками, найденными наверху. Там клубням будет чем дышать, и в то же время темно. Отлично! – Будем ждать, пока прорастет, – говорю я. Киара кивает, будто все-все понимает, но по глазам вижу – только делает вид. – А завтракать будем? – спрашивает она. – Картошка, – улыбаюсь я. И глаза ее загораются. Интересно, на какой день ее будет тошнить от деликатеса? Для разнообразия я отвариваю и делаю пюре. Оно улетает на ура со скоростью света, и мы снова беремся за восстановление флоры Заболотья. – Эх, эпин бы сейчас. Или корневин… – вздыхаю я, понимая, что корешки ждать долго. – Это что такое? – удивляется Киара. – Стимулятор роста растений. Не знаешь тут такого? Киара косится на меня, подмечает мою оговорку: – Тут? Так говоришь, будто не местная. И в цветах понимаешь, когда раньше вообще ненавидела… Я улыбаюсь как можно беззаботней: – В прошлой жизни я была леди, а теперь я… Кто я? – Дохлая хозяйка! – подсказывает Ковальски. Я смеюсь. – Вот, слышала? В этой я хозяйка. А не… И тут над головой пролетает черный дракон.