Глава 16

Дверь отворилась, и лакей объявил гостя, которого мы совершенно не ожидали здесь увидеть:

— Лев Алексеевич Алабин!

И в зал вошёл…

— Боже, — воскликнула Маша, — как он стал похож на своего отца!

Я тоже смотрела на Льва и поражалась тому, как за несколько лет нескладный юноша превратился в мощного, хорошо сложенного, красивого мужчину. Маша вздохнула так, что мне стало понятно, что её давняя, ещё детская влюблённость во Льва, о которой она даже мне не говорила, всколыхнулась в ней с новой силой.

А мне скорее было любопытно, остался ли Лев тем же юношей с идеалами, или вместе с переменой во внешности он всё же больше стал ледовеем, с понятными только им приоритетами.

В отличие от Маши, которая продолжала восторженно вздыхать, глядя на красавца, я обратила внимание, как оживились при его появлении остальные незамужние девицы, коих было видно по разноцветным, но неярким платьям и мамашам, стоящим рядом и ревностно оберегающим дочерей от опасностей.

Это было ожидаемо, ведь на любом приёме, насколько я знала об этом из чужих рассказов, появление богатого, родовитого и неженатого аристократа всегда вызывает интерес. Но с родовитостью у Алабина было не очень. Во-первых, сам Лев был бастардом, а во-вторых, за то, что его отец участвовал в заговоре против императора, род Алабиных лишили всего, и только недавно, как сказал мне Игнат Иванович, его дядя, за верную службу им частично что-то восстановили.

Когда же Лев подошёл ближе — а шёл он, не сворачивая, прямо к нам, как будто знал, что мы здесь, и сразу увидел, где мы находимся, я поняла, в чём дело. На груди у молодого ледовея красовался орден, а плечи его украшали, я не очень разбиралась, но похоже, что полковничьи знаки отличия. «Быстро он карьеру сделал», — подумала я и повернулась к тётушке.

Для неё эта похожесть Льва Алабина на отца была скорее минусом. Я понимала, что связано это в большей степени с неприятными воспоминаниями её юности, когда Алексей Алабин, отец Льва, был ближайшим соратником князя Константина Ухтомцева, — некогда сбившего с пути истинного молодую Анастасию Пожарскую.

Между тем Лев подошёл и поздоровался с тётушкой, а потом и с нами.

— Я очень рад видеть вас, Дарья Николаевна, и вас, Мария Викентьевна.

Он поцеловал мне руку, взял за руку Машу, и та вспыхнула, не в силах удержать эмоции. Мне оставалось только улыбнуться и отвлечь Алабина, который, как мне показалось, слишком долго держал её руку.

— Возмужали вы, Лев Алексеевич. Наверное, много девичьих сердец разбили? — спросила я.

Маша возмущённо на меня посмотрела, я же смотрела на Алабина.

— Я, Дарья Николаевна, — сказал Лев, — сердец не разбиваю, потому как сердце моё уже занято.

И после этого установилась тишина, и выглядело всё так, будто Лев Алабин не договорил.

И он после небольшой неловкой паузы продолжил:

— …И я, узнав, что вы будете здесь, намеренно сюда приехал, чтобы просить у вас разрешения ухаживать за Марией Викентьевной, если она не возражает.

Я повернулась к Маше и поняла, что ещё пара секунд, и она грохнется в обморок. «Надо спасать ситуацию», — подумала я и сказала:

— Я даже не знаю, Лев Алексеевич, что и сказать.

Маша тут же вышла из предобморочного состояния и возмущённо на меня уставилась.

— Мы несколько лет не виделись, Лев Алексеевич. Мне надобно узнать, кем вы теперь стали. Тогда уж я смогу принять решение.

Лев понимающе улыбнулся, и стало ясно, что именно этого он от меня и ожидал.

— Приглашаем вас к нам на обед. В выходные сможете? — спросила я.

Маша снова возмущённо на меня посмотрела, потому что выходные — это через неделю. А я подумала, что ничего, спешить нам некуда, по крайней мере из её дома нас пока никто не выгоняет, а за неделю как раз разберёмся, что к чему.

Но Лев Алексеевич заявил, что в выходные у него служба, а вот если бы мы приняли его в среду или в четверг, он был бы рад приехать. Пришлось соглашаться.

Когда со светской частью беседы было покончено, я посмотрела на него и сказала:

— И ещё, Лев Алексеевич, я хотела бы переговорить с вами и о другом. Для такого разговора приезжайте завтра, нам много есть что обсудить.

Кончилось тем, что Лев пригласил Машу на танец, а мы с тётушкой, как взрослые родственницы, я по-прежнему ощущала себя старшей, молча стояли и смотрели на то, как они кружатся в вальсе.

— Сударыня, — раздалось за спиной.

«Вот ведь, — подумала я, — каждый раз вроде спиной стою к стене, чтобы никто не подошёл, и каждый раз ко мне кто-то подкрадывается». Я обернулась. Это был лакей.

— Мария Григорьевна приглашает вас в гостиную отдохнуть.

Я взглянула на тётушку, она кивнула: «Иди, я присмотрю за Машей». Я пошла за лакеем. Мелькнула мысль, что это может быть какая-то ловушка. Да и вообще, после разговора с Калиостро ощущение нереальности происходящего не покидало меня.

«Какой страшный человек», — подумала я.

Но, зайдя в гостиную, я действительно увидела там Марию Григорьевну Разумовскую. Она сидела за столом, на котором стоял кувшин с охлаждённым лимонадом. Присев за стол, я всё же спросила:

— Скажите мне, Мария Григорьевна, а где мы с вами познакомились?

И только после того, как она мне ответила — причём на полном серьёзе, даже не удивившись вопросу, — я выдохнула.

— Я вижу, вы уже познакомились с графом Калиостро, — сказала она, и стало ясно, что она знает, а может даже и сталкивалась с таким же.

— Да. И я до сих пор не понимаю, что он такое.

— Никто не понимает. И никто не хочет меня слушать.

— Расскажите мне, — попросила я, понимая, что именно это и было настоящей целью моего визита сюда.

— Он появился три года назад, — начала Мария Григорьевна, — говорят, бежал из Европы — там его хотели казнить. Сначала это было весело, он показывал разные фокусы. А потом он вылечил дочку графа Воронцова. У девочки было слабоумие.

Я задумчиво посмотрела на Разумовскую. Она восприняла это по-своему.

— Нет, вы не думайте. Воронцовы — люди набожные, они возили её по храмам, ничего лишнего не обнаружили. А девочка стала нормальной. Правда… — Разумовская замолчала.

— Что правда? — спросила я.

— Но это может быть несущественно. Говорят, жена графа Воронцова была в тягости, срок, правда, был небольшой. И скинула, но то ли с лестницы упала, то ли простудилась. Но это вполне могло быть и совпадением. И это было первое чудо, которое потрясло столицу.

— А второе? — спросила я.

Мария Григорьевна вздохнула.

— А второго не было. Был ряд чудес. Он ходил по городу, лечил нищих и калек, и всё это просто так. И его начали приглашать во все дома. И Анатоль тоже к нам его пригласил. И тогда он мне сказал, что мог бы помочь императору.

В глазах Разумовской мелькнула скрытая боль. Мне не хотелось спрашивать у неё про императора, но она рассказала сама. Я даже не знала, что она была замужем.

— Замужем… Муж мой был гадкий человек. Распускал руки, был игрок и пьяница. А потом… — и графиня сделала паузу, словно бы решая, рассказывать мне или нет, но всё же решилась, — он проиграл меня в карты.

Как только она это сказала, подбородок её резко взметнулся вверх, лицо стало надменным, видно такая защитная реакция.

— Меня не хотели принимать в обществе. Я же уехала с тем офицером. Но… между нами ничего не было, он оказался благородным человеком. А потом на одном из балов Александр пригласил меня на танец. И вот так, одним движением в вальсе… — она грустно улыбнулась, наклонилась, зачем-то погладила стол. — он смыл всю эту грязь, которую на меня пытались навесить. И тогда я стала его фавориткой.

Какое-то время Мария Григорьевна молчала, а потом улыбнулась и сказала:

— Ну так вот, это я уговорила Александра попробовать волшебство Калиостро.

Я молча слушала. У меня были вопросы — и, что любопытно, Разумовская отвечала на них, как только они возникали у меня в голове.

—Вы маг разума? — спросила я.

— Я эмпат, — сказала Разумовская, — а у вас очень выразительное лицо.

Я смутилась.

— Не смущайтесь, Дарья Николаевна, — улыбнулась Мария Григорьевна. — Именно поэтому я вам и доверилась. Чувствую, что вы из тех, кто не предаёт и не бьёт в спину.

В её голосе снова прозвучала застарелая боль. И, вздохнув, она вернулась к рассказу про Калиостро.

— Собирали консилиум лекарей и магов, проверяли и то, что Калиостро собирается сделать. Ничего страшного не нашли. И он действительно вернул Александру утраченное зрение. Только вот с того самого дня Александр начал меняться. Тем, кто видел его лишь время от времени, это было незаметно. Но мне стало заметно сразу.

— А когда он сошёлся с сестрой Калиостро? — всё-таки спросила я.

— Спустя месяц, примерно. Она начала всюду появляться, там же, где и он — яркая, красивая, весёлая. И, может быть, я сама виновата, — сказала Разумовская. — Он не прогонял меня, но меня начало раздражать, что он смотрел только на неё. И я ушла сама. Я просто не могла больше этого терпеть, — вздохнула она и горько добавила: — Вернуться уже не получилось.

Я пока никак не стала это комментировать и не выразила своих сомнений, что Феличи вообще-то вряд ли сестра Калиостро. Мне казалось, ещё рано для этого. Тем более что для начала надо было разобраться, кто такой вообще этот Калиостро.

— Спасибо, что поделились, — сказала я.

— Я бы очень хотела, чтобы вы достучались до императора, — ответила Разумовская. — Сама я не верю, что он когда-нибудь ко мне вернётся. Это уже в прошлом, и, скорее всего, я выйду замуж. — Я вспомнила, что весь вечер она танцевала с каким-то мужчиной. — Но не будет мне покоя, если я буду знать, что своими руками загубила и императора, и, возможно, будущее нашей империи.

Больше мы к этому тяжёлому разговору не возвращались. Мы разлили из кувшина лимонад, немного посидели, пообсуждали наряды дам, и то, как изменился Лев Алабин. Разумовская, кстати, была о нём хорошего мнения.

— Хороший мальчик, — сказала она. — Правильный. И орден, и полковничьи погоны вполне заслуженные. Он не похож на своего отца. И если вы раздумываете, давать ли ему позволение ухаживать за вашей подругой, то не сомневайтесь, главное, чтобы он ей нравился.

А когда я уже выходила из гостиной, сама Мария Григорьевна сказала, что ещё немного посидит, она вдруг окликнула меня:

— Будьте осторожны, Дарья Николаевна. Я бы не хотела, чтобы с вами что-то случилось.

И, несмотря на то что мне никогда не было холодно, ведь моя магия была пламенем, на какое-то мгновение мне стало зябко.