Глава 21

Я смотрела на Алабина и понимала только одно: вот его я точно готова убить. Но слов у меня не было, поэтому я молчала.

— Что, Дарья Николаевна, даже ничего не скажете?

— Нет, Игнат Иванович, не скажу. Хотя… пожалуй, есть у меня два слова. Готовы ли вы их услышать?

Я всё-таки встала. Алабину тоже пришлось подняться со стула, на котором он сидел.

— Игнат Иванович, пошли вон! И больше я не желаю видеть вас в этом доме.

И что он сделал? Взял и сел на стул обратно. Да ещё ногу на ногу закинул и руки на груди скрестил.

Я направилась к двери.

— Стойте, Дарья Николаевна!

Я не собиралась останавливаться, но дверь неожиданно покрылась льдом. Я повернулась к Алабину.

— Вы ещё смеете применять свою мерзкую магию в моём доме?

— Ну, дом-то нынче не ваш, а Балахниной. Скажите, вы любите своего брата?

— К чему этот вопрос?

— К тому, что, к сожалению, его жизнь зависит от вашего решения.

У меня внутри всё перевернулось. Я поняла, что сейчас не удержу своё пламя и, вероятно, от дома Маши не останется камня на камне, если мы устроим с Алабиным огненно-ледяную дуэль.

— В своём уме, Игнат Иванович?! Вы в своём уме — шантажировать меня жизнью брата?!

— Да вас никто и не шантажирует, Дарья Николаевна. Я просто говорю вам о тех последствиях, к которым может привести ваше необдуманное решение.

Я начала глубоко дышать, пытаясь успокоить разбушевавшийся внутри источник. А ещё я знала точно: если сейчас ударю пламенем по Алабину, вряд ли его защита выдержит. Всё же сила его магии уже не та, что была до того, как их род отлучили от источника.

— Ну что ж, если вы не понимаете… Императора я убивать не стану. А вас, поганых заговорщиков, не пожалею — сдам при первой же возможности, — ничего не могла поделать с тем, что ярость моя прорывалась. И была уверена в том, что и в глазах моих сейчас бушует пламя.

— Мне очень жаль, — грустно сказал Алабин. — Жаль, Дарья Николаевна, и Алексея Константиновича, и вас, и всех нас. Очень жаль. Видите, вот этот камень?

— Что за камень?

— Сейчас наш с вами разговор слушают в нашей ложе те, кого вы собираетесь, как вы выразились, «сдать» при первой же возможности. Если вы выйдете из этой комнаты, не озвучив своего решения, Алексей Константинович не доживёт до утра.

— Вы блефуете, — я вдруг совершенно чётко поняла, что Алёша в безопасности. — У вас больше никого нет. В нём одном императорская кровь, поэтому Алексея Константиновича вы будете холить и лелеять.

Я увидела, как Алабин вздохнул. Похоже, я попала в точку, потому что он промолчал. А раз промолчал, то скорее всего, так оно и есть. Во всяком случае мне очень хотелось верить, что он блефует.

Не сдержавшись, спросила, рассчитывая чуть позже «прижать» Льва и узнать, что думает он:

— Лев тоже с вами, в этом «богоугодном» деле?

— Вы не понимаете, Дарья Николаевна, — сказал Алабин, не отвечая на мой вопрос. — Это уже не наш император. Очень скоро он начнёт принимать решения, те, которые ему будут нашёптывать наши враги. И империя рухнет. Мы не можем этого допустить.

— Я очень сочувствую и вам, и нашей империи, — сказала я, — но убивать императора я не буду.

— Больше никто не сможет этого сделать, — сказал Алабин.

— Вот и славно. Пусть живёт на радость всем.

— Если вы мне не верите, может быть, вы поверите его отцу.

— Я разговаривала с Николаем Александровичем. Он ничего такого мне не говорил.

— Потому что у нас ещё была надежда.

— Что же случилось за те несколько дней, что прошли между моим разговором с Николаем Александровичем и нашим с вами — сегодняшним?

— Вы, Дарья Николаевна, видимо, послужили катализатором, и наши враги ускорились. Вчера его императорское величество отдал приказ об аресте глав ещё двух верных ему древних родов — Вяземского и Шумского.

Я подумала: что с Шумскими ни разу ещё не пересекалась, и что там с арестованным Шумским, то мне было неведомо. А вот Вяземских я знала. В прошлый раз глава рода, Аристарх Григорьевич, очень активно помог восстановить справедливость, выступив против Константина Ухтомцева.

— Он отдал приказ арестовать патриарха рода Вяземских? — спросила я.

— Нет, наследника рода Вяземских. Вы его знаете — это Аверьян Вяземский.

— Я должна встретиться с графом Давыдовым, — сказала я. — Я не буду принимать никаких решений, пока не соберу достаточно информации и не составлю собственного мнения.

Я не стала пытаться убеждать Алабина, что знаю, что Александра можно спасти, потому что он всё тот же, пусть и не все это видят. У меня вообще после общения с Калиостро создалось впечатление, что все видят что-то своё, то, что им показывают. Надежда оставалась только на графа Давыдова.

— Воля ваша, Дарья Николаевна. Но времени не так уж и много. И если вам нужна какая-то помощь — средства или портальные артефакты, — скажите, я вас обеспечу.

Алабин усмехнулся, будто бы точно зная, что я откажусь, и добавил:

— Всё же у полицейского управления гораздо больше возможностей.

А я подумала: вот не стоит ничего у него брать, а то потом не рассчитаешься. С этими Алабиными надо ухо держать востро.

И я вздохнула, подумав о том, что Маша, влюбившаяся во Льва Алабина, уж точно меня не поймёт. Но для перемещения в Сибирь мне действительно нужны были очень дорогие портальные артефакты, обеспечивающие перенос на дальние расстояния.

А ещё мне нужно было, чтобы меня кто-то сопроводил. Я собиралась обратиться к Шереметевым: Алабины старшие так и не вызывали у меня доверия. Раньше я ещё Льву могла доверять, но теперь сомневалась и в нём. Потому что у меня создалось впечатление, что он знал о том, что мне собираются предложить.

— И ещё, — вдруг сказал Игнат Алабин. — В кабинете императора есть одна вещь.

Я вопросительно взглянула на него.

— Это прибор для измерения положения звёзд. Астролябия. Активировать его может только огнедержец.

— Зачем мне об этом знать? — спросила я.

— Мы точно не знаем. Известно только, что этот прибор может помочь исправить то, что уже произошло. А как именно это происходит, то нам неизвестно.

—Зачем вы мне это сказали?

— Я должен был вам это сказать. Потому что, может быть, когда-нибудь вам это понадобится. Вот теперь всё, Дарья Николаевна, — сказал Алабин. — И всё же надеюсь на ваше благоразумие. И помните: если вы расскажете о нас, может случиться непоправимое.