Глава 37

Император Александр

Утром его снова тошнило.

Это повторялось уже несколько месяцев. Сначала лекари разводили руками: «Вы полностью здоровы».

Потом выявили проблему с желудком — поправили, стало легче. Но вскоре началось снова. Лекари обнарудили проблему с почками — тоже поправили. Потом с печенью, потом с селезёнкой. Потом… всё пошло по кругу.

И вот его снова тошнит. Он не говорил никому — ни Феличе, ни её брату, графу Калиостро. Пару недель назад его камердинер, Степан Подтягин, тот, что служил ещё его отцу, и прятался, когда появлялась Феличе. А когда Александр спросил его: «Почему?». Тот сказал, что боится, что он ей не понравится и Александр его выгонит.

Александр тогда посмеялся, но глядя на серьёзный вид Степана, больше над мнительностью верного ему человека не потешался.

А месяц назад тот же Степан привёл к нему знахаря.

— Ваше Величество, Христом богом молю, пущай посмотрит. Он мужик правильный, ежели что есть, сразу скажет, юлить не будет.

И Александр согласился.

Знахарь и вправду оказался… мужиком. Одет чисто, опрятно, Александр обратил внимание на руки. Широкие большие ладони, со следами мозолей.

Он только взглянул на императора — коротко, будто мимоходом — и сказал:

— Ты уж прости, батюшка-государь, а только правду тебе скажу. Хошь казни, но только недолго тебе осталось.

Александр смотрел на него и вдруг ему показалось, что всё это не взаправду. Сложно принять, когда тебе едва за тридцать, а тебе говорят, что жить тебе осталось немного.

— Откуда ты такой прозорливый? — спросил он наконец.

Мужик оказался с алтайской деревни, ровно оттуда, откуда и Степан был.

— Мне долго глядеть не надо. — Знахарь пожал плечами. — Я хвори как тени вижу. И твоя большая. Пока будто спит, а уже просыпается, оглянуться не успеешь — сожрёт. — Он помолчал, будто вспомнил что-то очень нехорошее. — Видал я такое, один раз.

— И помочь никак нельзя? — спросил взволнованный Степан.

Мужик, которого звали Ефим, ответил прямо глядя на царя:

— Я, батюшка, магии не обучен, а только по опыту знаю, что коли завелась в человеке этакая тень — не жилец человек.

И тогда Александр созвал лекарей из старой гвардии, тех, кого почему-то не оказалось во дворце, но Степан всех отыскал и привёл.

Собралось трое, долго щупали, осматривали, сканировали магией, совещались — и вынесли вердикт.

— Болезнь есть, ваше величество, и правда опухоль. Но странная, потому как присосалась она не к одним внутренним органам — она каким-то образом проросла и в магические каналы. Оттого удалить её без ущерба для вас пока не представляется возможным.

— Но попытаться можете?

— Можем. — Самый старший из лекарей, дворянин, получивший дворянство за военные заслуги, Михаил Добрынин, ответил осторожно. — Только не поручимся за последствия.

Но Александру решимости было не занимать:

— Под мою ответственность.

Феличе он отослал. Она сопротивлялась, не хотела уезжать — и уступила лишь после того, как он пообещал приехать к ней этим же вечером. Хотя сам уже не знал, сумеет ли сдержать слово.

Прелесть магического врачевания в том, что нет ни разрезов, ни крови. Три лекаря соединили свою силу, и, направив её на опухоль, начали лечить.

Боли не было. Воздействие длилось всего несколько секунд — а потом Добрынин остановился сам и остановил коллег.

— Всё — сказал он, оттирая пот со лба, — Теперь надо ждать.

К вечеру императору стало хуже. Теперь тошнило не только по утрам, но и по ночам. В Восточную резиденцию он, разумеется, не поехал.

Через сутки Феличе приехала сама, но Александр распорядился не пускать, что дворцовые слуги, с подачи Степана с радостью и сделали, хотя, конечно было страшно, когда красавица стала топать ножкой и грозиться всех уничтожить.

Вернулась Феличе на следующий день, и её снова не пустили.

И это дало неожиданный результат.

На третье утро, проснувшись всё от той же дурноты, Александр вдруг вспомнил, что обещал встретиться с Дашей Пожарской.

Он позвал камердинера и попросил:

— Пришли ко мне графа Давыдова.

Камердинер побледнел, сглотнул и, глядя куда-то мимо императора, выговорил:

— Ваше императорское величество… так ведь уже год как вы сами отослали Дениса Васильевича.

Александр посмотрел на него удивлённо. Пьян он, что ли? Да нет, вроде, на пьяного не похож.

И тогда Александр приказал кликнуть секретаря.

Секретарь — молодой, подтянутый офицер с папкой в руках — явился быстро.

— Покажи журнал встреч за последнюю неделю. А лучше за месяц.

И у секретаря лицо тоже стало бледным, но журнал он протянул.

Александр раскрыл журнал… и не поверил глазам. Ни единой встречи по государственным делам там не было.

— С кем же я тогда виделся весь этот месяц?

— С госпожой Феличе, графиней Бальзамо, — отрапортовал офицер.

— А ещё?

— Балы, приёмы… — Секретарь торопливо листал страницы. И вдруг радостно воскликнул: — Вот, одна встреча была записана. Дарья Пожарская. И князь Вяземский записывался. Но подтвердить я им не смог и встречи пришлось отменить.

Александр молчал, и внутри у него поднималось понимание, что происходит что-то очень неправильное. Что-то держит его, как муху в паутине, и чем больше он пытается освободиться, тем больше запутывается.

Он стиснул зубы и, пересиливая мутную пелену, что снова наползала на сознание, приказал:

— Собери министров с докладами. Сегодня же.

***

Дарья Пожарская

От Подкаменной Тунгуски нас отделял, по словам Гирмана, всего день пути. Но чем дальше мы шли вглубь тайги, тем жарче становилось.

Даже когда мы проходили мимо лесного озера, и проводник сказал:

— Здесь холодные ключи бьют, далеко не заплывайте.

Мы убедились в том, что здесь жарко и уже очень давно.

Купаться хотелось всем. Сначала окунулись мужчины, потом они отвернулись, и в воду залезла я. Может, когда-то это озеро и было ледяным, но теперь сверху вода прогрелась так, что о холоде и речи не шло

По ощущениям было жаркое лето. А когда на берегу я нашла землянику, стало окончательно ясно: в землях эвенков завелось своё персональное маленькое солнце.

И вскоре у одному ему видимой границы Гирман остановился.

— Отсюда вас должны забрать, — сказал он.

Сел, развёл костёр, вытащил из кармана мешочек с какими-то сушёными листьями и бросил их в огонь. Вверх тут же взметнулся белый дым. В воздухе запахло палёным сеном, потом — жареным хлебом, как бывает, когда зёрна пшеницы попадают в пламя.

Мне сразу отчаянно захотелось булку. Булки, разумеется, не было, потому что вся еда, что мы несли с собой, кончилась ещё пару дней назад, и последние сутки мы питались тем, что Гирман добывал охотой, пользуясь своей нечеловеческой скоростью и сноровкой.

И если в рыбалке Николаша с Иваном его догнали, то сравняться с ним в охоте так и не смогли.

А я наконец улучила момент и спросила проводника про его умение ходить бесшумно, не оставляя следов.

— Никакая не магия, — качнул он головой. — Семейное это, следопыты мы, ещё прадед мой этими тропами хаживал.

После того как Гирман запалил костёр прошло ещё пара часов, прежде чем за нами пришли.

Дело шло к вечеру: солнце ещё не ушло далеко от зенита, но уже клонилось к западу. И вдруг мы услышали птиц. Сначала вскрикнула одна. Ей ответила вторая. Потом третья.

За оружие никто не схватился — но и Давыдов, и Иван, и даже Николаша словно разом подобрались. Я перевела взгляд на Гирмана. Он как сидел на коленях у костра, так и сидел, и поза его ничуть не изменилась, кроме одного, если прежде он будто бы дремал с закрытыми глазами, то теперь глаза его были открыты — и смотрели туда, за невидимую черту, откуда нас должны были забрать.

Я тоже вгляделась. Сперва не увидела ничего, кроме буйной листвы. А потом всё разом перевернулось, будто кто-то встряхнул калейдоскоп. Только что, никого не было, и вдруг из леса бесшумно вышли несколько невысоких черноволосых мужчин. Они были в серых рубахах, подпоясанных кожаными ремнями, у некоторых за спиной были луки, у кого-то на поясе топоры или длинные ножи. Всего из леса вышло семеро.

Они посмотрели в нашу сторону. Потом от группы отделились двое и направились к нам.

Один был старым, и, хотя волосы у него были чёрные, без единого седого волоса, но лицо изрезано морщинами. Второй моложе, лет тридцати пяти, двигался, как легкоатлет, очень похоже на нашего проводника.

«Наверное, такой же стремительный, как наш Гирман,» — подумала я.

Первым заговорил тот, что помоложе.

— Дарья Пожарская?

Я шагнула вперёд:

— Да, это я.

— Мы ждём тебя, — прозвучало почти торжественно, и он сделал приглашающий жест рукой, — Проходи.

И я вдруг поняла, что это означало, что пройти могу только я. Больше никому приглашения высказано не было.

— Со мной мои друзья, — сказала я.

— Ты можешь пройти, — повторил мужчина. — Твои друзья пройти не могут.

Краем глаза я заметила, как Давыдов подался вперёд, явно собираясь что-то сказать. Я подняла руку, останавливая его.

— Я пришла сюда с друзьями. И к брату своему пойду вместе с ними.

Тогда пожилой, что до сих пор лишь молча смотрел на меня тяжёлым взглядом, поднял ладонь.

— Уверена ли ты в своих друзьях, дочь Агды?

Вопрос был хороший.

Ещё недавно я бы, не задумываясь, ответила, что да, уверена. Но после всего, что я увидела в столице — после Аверьяна Вяземского, после Льва Алабина, после Александра, — как вообще можно быть в ком-то уверенной? На все сто я была уверена, пожалуй, только в графе Давыдове. И, может, стоило идти одной.

Вот только я не была уверена в том, что одна я справлюсь.

И вопреки тому, тому чувствовала, я сказала:

— Да, я уверена.