Глава 3

Все девочки были одеты одинаково, я подумала, что это скорее какой-то интернат, или детский дом.

Я решила потихоньку выспросить:

— Слушай, а мне ночью что-то плохо было, а утром проснулась и ничего не помню.

— Что, совсем ничего не помнишь? — удивилась девочка.

— Ну вот тебя помню… а имя твоё не помню, — призналась я.

— Я же Маша! Мы с тобой здесь уже четыре года вместе!

— Ой, Маш, прости… видно, какой-то у меня был глубокий обморок. В голове всё перепуталось.

Маша оказалась девочкой доброй и понятливой, больше не стала спрашивать и удивляться, а приняла на веру то, что я ей сказала.

— Ну ладно, если что спрашивай, — сказала она, и тут же добавила, — это, наверное, оттого, что тебя наказали и ты сутки в тёмной провела, а там же только воду дают.

И тут на меня вдруг нахлынуло:

«Тёмная комната, страшно холодном, стены давят, передо мной стоит стакан воды, наполовину пустой. Хочется пить, есть ещё больше. Но больше стакана не принесут, а из тёмной раньше утра не выпустят».

Я вдруг почувствовала горькую, детскую, невозможную обиду — за что? И вдруг поняла, что это не мои чувства. Это были чувства той девочки, в теле которой я сейчас находилась.

А ведь её тоже Даша зовут. Интересно, фамилия тоже как у меня? Пожарская?

После того как все оделись, нас отправили на завтрак.

Я не удивилась, что на завтрак была безвкусная кашка на воде и кусочек ржаного хлебушка.

Из напитков, какой-то травяной горячий настой.

Ни сахара, ни мёда, ничего из того, что помогло бы детям согреться.

«Да… — подумала я, — здесь каждая могла помереть от голода».

И закрались у меня сомнения, что девочку Дашу, видимо, довели.

Связь души с организмом, у которого совсем не было сил… Я прямо ощущала усталость, навалившуюся на спину, как плитой. Так здоровый ребёнок не может себя чувствовать. Растущий организм, как можно морить голодом?

Я хотела уточнить у Маши, за что меня в тёмную заперли, но, глядя, как все едят, тихо, молча, глядя в тарелки, я промолчала.

Во главе стола уселась крупная, даже очень крупная женщина с неприятным лицом и странной причёской: волосы были в каком-то начёсе, с вертикальными кудрями и вправду напоминавшими завернувшихся в странном танце змей.

Я подумала, что, наверное, это и есть Горгона. И тоже уткнулась в кашу, в «тёмную» не хотелось.

— Пожарская! — вдруг раздался резкий голос, тот же самый, что кричал утром «Подъём!».

Я подняла взгляд от тарелки, но Маша, сидевшая рядом, ткнула меня в бок и прошептала:

— Встань! Встань же.

Я встала, потупив глаза.

— Ты что, язык потеряла? — резко спросила Горгона.

— Нет, — ответила я. Голосок у меня был тонкий, слегка прерывающийся. Страх родился где-то в груди, заставив голос дрожать, и я снова поняла, что это не мои чувства.

Шёпот моей спасительницы, Маши прорвался сквозь гул в моих ушах, и я смогла выговорить непростое имя «домомучительницы».

— Нет, госпожа Зиннат Ибрагимовна! — выпалила я.

— А что же молчишь? — холодно спросила она.

— Доедала, госпожа Зиннат Ибрагимовна, — ответила я.

Решила пока не нарываться. Девчонкам, похоже, и так достаётся.

Меня смерили злым взглядом, будто я этой тётке сто рублей должна уже два года и не отдаю.

— Садись. Доедай, — буркнула она.

Я с усилием доела совершенно безвкусную кашу, запихнула в рот остатки хлеба и запила горячим кипятком, немного отдающим мятой .

Странно и непонятно было то, что из всех двенадцати девочек, сидевших за столом, Горгона прикопалась только ко мне.

После завтрака мы начали выходить из столовой.

— Куда сейчас? — спросила я у Маши.

— Сейчас будут уроки, — ответила она.

— А за что меня в тёмную заперли? — решилась спросить я.

— Ты уснула на уроке богословия, — шепнула Маша, — я тебя толкала, звала, а ты не просыпалась.

И тут я поняла, что девочка просто-напросто потеряла сознание. А её за это ещё и наказали.

«Что-то странное творится в этом приюте,» — подумала я.

И решила, что пока уж я здесь, надо попробовать разобраться.