Глава 15

Ночь прошла обнадеживающе. По ощущениям, на чердаке насекомых стало поменьше, но я все равно спала по старой схеме: на двери, стоящей на чурбаках, опущенных в воду.

Утром вставала я уже не так мучительно: человек ко всему привыкает, и к спячке на досках, оказывается, тоже. Единственное, от чего я пока не смогла отвыкнуть, так это от рефлекса, едва продрав глаза, схватиться за телефон. Внезапно сперва в полумраке мне показалось, что все вернулось и у меня в руке любимый смарт! Палец судорожно заскользил по боковине, ища кнопку включения…

И тут же тишину чердака огласил мой разочарованный стон, ибо в моей руке был не любимый телефон, а деревянная табличка, свидетельствующая о том, что я вольная девушка. Что ж, здравствуй, реальность, будь ты трижды неладна!

– Блин, так, глядишь, акробатом стану, – ворчала я, спускаясь с чердака по лестнице, держа под мышкой две ловушки. – И йогом заодно. Буду спать на гвоздях, лишь бы клопы не сожрали.

Внизу уже суетилась Милдрет, собиралась на рынок.

– Надо же, сама проснулась! – удивилась она. – А я только будить тебя собиралась.

Ага, блин… Когда спишь на досках, мечта одна – лишь бы побыстрее проснуться и поскорее развязаться с этим крайне неприятным занятием. Хотя, может, и режим тоже сказался. Дома-то как? По ночам тусовки, в кровать ложишься на рассвете, дрыхнешь до полудня. А тут, типа, биологические часы включились: спать легла с закатом, встала на рассвете. Говорят, это полезно. Но лучше все-таки отдыхать не на двери, а на чем-то более удобном, ибо от такого здорового образа жизни уж больно лопатки ноют и шея проворачивается со скрипом, как башня у ржавого танка.

Полные ловушки я загрузила в то же ведро с водой, при этом отметила, что тараканов на столах таверны стало поменьше. Ага, сволочи! Не нравится, когда в помещении травами пахнет! Нашим рыжим тараканам через восемь веков такие репелленты будут все равно что мертвому припарки, но нежные лондонские насекомые, не привыкшие к такому обращению, похоже, от неприятных запахов ударились в бега. Ну и замечательно!

– Это, как ее… Закваска еще не готова? – поинтересовалась Милдрет. – Там вода немного выступила сверху, и я чуток муки досыпала. Правильно?

Я заглянула в кружку.

Закваска заметно увеличилась в объеме, поверху появились пузырьки. Ткнув в нее пальцем, я попробовала на вкус то, что получилось.

– Ты все правильно сделала. Я сейчас еще немного медку подолью, чуть воды добавлю, и завтра будет в самый раз!

– Отлично! – расцвела Милдрет. – Ты знаешь, я тут как следует распробовала нашу похлебку. Янка, такое варево не стыдно самому королю предложить! Все, я побежала на рынок. Кстати, сколько ты отдала за тра́вы тому прохвосту?

– Шесть пенсов.

– Грабеж! – возмутилась Милдрет. – Разрази меня гром, если то же самое он не уступит мне сегодня за четыре!

Когда за хозяйкой таверны закрылась дверь, я принялась готовиться к приему посетителей.

Только по-своему.

Сходила к Темзе, набрала воды в два ведра, потащила их наверх, к таверне. Подумала, что надо будет найти столяра и заказать коромысло – всяко удобнее будет за водой ходить, нежели переть такую тяжесть в руках.

Принесла. Перевела дух. Засучила рукава – и принялась оттирать столы от многолетней грязи. А точнее, основательно размочив, отскребать ее деревяшкой. К вони я уже более-менее привыкла за два дня, так что процесс не доставил особых неудобств, хотя размоченные пищевые отходы, въевшиеся в столы, пахли далеко не розами.

Тем не менее я успела более-менее оттереть все восемь столов, когда в таверну вошел первый посетитель. Я обернулась на звук хлопнувшей двери…

Это был тот самый рыжебородый здоровяк, что прозвал меня Глефой. Подмигнул мне, прошел в свой любимый угол, сел.

Я отложила тряпку и примитивный скребок.

– Здравствуйте. Что будете заказывать?

– Подойди-ка сюда, девица, – промолвил здоровяк, внимательно глядя на меня.

И ни его голос, ни взгляд мне не понравились.

Но делать нечего, подошла. Такому громиле перечить не хотелось. Но на всякий случай приготовилась завизжать как я умею, чтоб люди на другом конце Лондона вздрогнули – и, я надеюсь, пришли на помощь.

– Сядь, – указал глазами здоровяк на скамью по другую сторону стола.

Я села.

– Значит, говоришь, Янка тебя зовут, – проговорил рыжебородый, не мигая глядя на меня. – Странное имя для Франкии. Бывал я там не раз и таких имен не встречал. Так откуда ты, девица? Только не ври мне.

Почему-то я себя почувствовала так, словно сидела на допросе у следователя полиции. Не прост был этот здоровяк, ох, не прост! И вопросы свои явно задавал не случайно.

А рыжебородый тем временем произнес длинную фразу на языке, очень отдаленно напоминавшем французский, после чего стало понятно на сто процентов, что меня раскололи – девушка из средневековой Франции, не знающая старофранцузского, это, конечно, нонсенс.

– Я из России, – тихо проговорила я.

– Росиа, – кивнул рыжебородый. – Я почему-то так и подумал, когда увидел, как ты расколола поднос об башку того прохвоста. Наш северный народ называет твои края Гардарикой, страной городов. Мой отец ходил туда в вик, военный поход, надеясь собрать богатые трофеи. Серебра добыл мало, зато привез много зазубренных мечей наших воинов, навсегда оставшихся лежать в вашей земле. Ты дочь сильного племени, и я верю, что ты не рабыня. А сильных людей я уважаю. Потому хотел предупредить. Всем подряд свои знания и умения не показывай, завистников тут больше, чем тех, кто любит и умеет хорошо работать. Обвинят в колдовстве – не отмоешься. А с колдунами тут поступают ох как сурово. Ну все, иди. Принеси мне эля, большую миску похлебки и целую лепешку.

Я принесла требуемое, думая при этом о словах рыжебородого.

С одной стороны, прислушаться к ним стоило.

Но, с другой, – какое колдовство в том, чтобы накидать в котел травы и специй, которые свободно продаются на рынке? Правильно, никакого. Короче, думаю, в случае чего отбрехаться смогу. Как я помнила из уроков истории, инквизиция в это время пока только зарождалась, а до знаменитой охоты на ведьм, распространившейся по всей Европе, было еще около трех столетий…

Рыжебородый поел, нахваливая мою стряпню, расплатился и ушел. Я же, протерев влажные столы насухо, пошла проведать закваску.

И даже взвизгнула от радости, поняв, что все получилось!

Объем закваски вырос вдвое, структура ее стала пузырчатой, а на вкус она оказалась кисловато-горькой, такой, как надо!

Не теряя времени, я принялась готовить опару.

Взяла глиняный горшок с широким горлом, налила в него примерно пол-литра теплой воды, бросила туда на глаз около ста пятидесяти граммов закваски, добавила ложку меда, взбила все это венчиком, наскоро сделанным из соломы. Потом подсыпала немного муки, вновь все это взбила, укутала широкой льняной тряпкой и поставила на старое место, поближе к очагу.

Процесс становился все интереснее, а ожидание результата – все желаннее. Я с детства помнила эту деревенскую технологию, виденную неоднократно, да и самой в юности приходилось печь хлеб на хмелевой закваске. Но было это давно, и тогда вместо меда я использовала сахар. Потому сейчас было втройне любопытно, что получится в результате!

Не успела я поставить опару, как в таверну повалили посетители – только успевай поворачиваться! Работая одновременно и за повара, подогревающего приготовленное вчера, и за официантку, я про себя удивлялась, как Милдрет справлялась со всем одна до того, как у нее появилась я. Хотя и посетителей у нее, конечно, раньше было поменьше…

А между тем народ чавкал с упоением, буквально пожирая довольно безыскусную пищу, в которую мы всего-навсего добавили лук, чеснок, соль и перец. Ну, ничего! Как только Милдрет по-настоящему распробует вкус денег, я ее уговорю и на более цивилизованные блюда, нежели куриная похлебка и жареная рыба.

– Ох, и вкуснотища! – стонал тощий мужик, орудуя деревянной ложкой. – Сроду не едал ничего лучше!

– Это ты еще жареного ежа не пробовал, – хмыкнул его сосед, с лицом рябым настолько, словно в него из дробовика выстрелили. – Помню, бывало, поймаешь его, шкурку снимешь, тушку глиной обмажешь и жаришь в костре. Потом глину расколешь, ежика соусом гарум польешь и жрешь. Пальчики оближешь!

– Гарум – это та гадость, которую вы, саксы, делаете из рыбьих кишок, протухших на солнце? – с ухмылкой осведомился тощий.

– Что ты имеешь против саксов, чертов норманн? – перевернув тарелку, взвился его спутник, в руке которого блеснул нож.

– А ну тихо! – неожиданно для себя взвизгнула я так, что оба дебошира аж присели, а остальные посетители таверны замерли. Я же, лихорадочно подбирая слова и, не зная, что сказать, выдала первое, что пришло в голову: – Имейте уважение к пище, ниспосланной вам небесами!

– И мной, – добавила Милдрет, перешагнув порог таверны и бросив на пол увесистый мешок. – Там у входа желающих вкусно покушать больше, чем рыбы в Темзе! Так что, кто не согласен с Глефой, живо выметайтесь отсюда!

– А ведь и правда, такая пища достойна уважения, – заметил один из посетителей. – Слышь, Бранд, спрячь-ка свой нож, если не хочешь увидеть его торчащим в собственном брюхе. И похлебку, что разлил, собери в тарелку – не видишь, столы чистые. Это ж не твой свинарник, а приличное заведение.

Рябой зло зыркнул в сторону говорившего. Но, поскольку тот был раза в два шире него в плечах, спорить не стал. Смахнул в тарелку разлитую похлебку рукавом собственной рубахи, бросил на стол четверть разрубленного пенни и ушел, недовольно пыхтя и скрипя тем, что осталось от зубов.

– То-то же, – усмехнулась Милдрет. – Ну что, Янка? Смотрю, нам опять придется готовить, а то на ужин не хватит ни похлебки, ни рыбы.

– Ну, что делать, – вздохнула я, уже, похоже, привыкшая к ломоте в шее, руках и пояснице. – Надо так надо, я готова.