Глава 1. Иномирное наследство

Когда Лангри впервые увидела маяк, шёл нудный зимний дождь.

Она стояла на пристани, кутаясь в совершенно неуместную в этой сырости беличью шубку, и смотрела, как серая вода облизывает сваи широкими масляными языками. Чайки орали так, словно их режут заживо. Их крики смешивались с шорохом дождя и далёким низким гудением горна, оповещающим рыбаков, и от всего этого рождалась настолько безнадёжная промозглая тоска, что хотелось зажмуриться и немедленно провалиться сквозь землю.

Чемодан, поставленный носильщиком прямо в лужу, скорее всего, уже промок снизу и теперь обиженно молчал — не хлюпал, не скрипел, только тяжко вздыхал потёртыми брезентовыми боками. В переноске тоскливо, на одной ноте, выл Бобс, измученный долгой дорогой. Вой этот был таким же безнадёжным, как крики чаек, как сам дождь, как всё вокруг. Вздохнув, Лангри опустилась на корточки, просунула палец сквозь решётку переноски и почесала кота за ухом. Бобс на мгновение замолк, лизнул её палец шершавым языком — и заплакал снова, с удвоенной силой.

— Там, — повторил провожатый, тыча пальцем в белёсую муть за косой, — ваш маяк.

Лангри проследила за его пальцем. Ничего не увидела, кроме косых струй и низкого неба, которое набухло влагой и вот-вот грозило лопнуть по шву.

«Безопасный мир, — подумала она. — Как Тирс и хотел. Тихий, спокойный, надёжный. Невыносимый...»

Провожатый, сухой смуглый старик с лицом, сморщенным, словно высохший грецкий орех, зябко повёл плечами и спрятал руки в карманы прорезиненной куртки.

— Дед ваш, Эрхар, царство ему Хранящей Матери, хорошим был смотрителем. Последние лет шестьдесят один управлялся. Мы уж думали, он бессмертный, ей-ей. — Старик хмыкнул. — Ан нет, все туда уйдём.

Лангри молчала.

Она ещё не решила, что чувствует по поводу деда, о существовании которого узнала неделю назад из письма нотариуса. Отец никогда о нём не говорил. Ни разу. Как и бабушка Эрса, которая на деле приходилась Лангри двоюродной бабкой, но была роднее родной. Ни отца, ни мамы, ни бабули Эрсы уже не было в живых. Лангри давно осиротела и привыкла во всём полагаться на себя.

А теперь, выходит, всё это время у неё был дед. А у деда — маяк. И шестьдесят лет одиночества, и покровительство Хранящей, и — вот это всё.

И самое главное, маяк находился в тихом мире, куда не долетают вести о больших войнах. Здесь не призывают магов, потому что магия тут не особо-то и водится, и можно просто жить, не оглядываясь через плечо.

Тирс был прав. Она признавала это — с трудом, упрямо стискивая зубы, но признавала. Здесь в самом деле безопасно. А ещё — уныло, сыро, ветрено и неуютно до ознобной дрожи.

— Проводите меня, пожалуйста, — проговорила Лангри, не сводя глаз со стылых волн.

Старик посмотрел на неё с любопытством, но не стал уточнять куда. И так понятно было. Здесь заканчивались все дороги. Легко подхватив чемодан, словно тот весил не больше пуховой подушки, он зашагал по скользким доскам к старой лодке.

— Устраивайтесь поудобнее, барышня. Не ближний свет.

Лодка приторно воняла рыбьей смертью.

Лангри втиснулась на узкую скамью, подобрав полы шубки, и всю дорогу смотрела, как весла режут свинцовую воду. Бобс устало ныл, игнорируя любые попытки его утешить. Старик грёб молча, только посапывал носом. На его лицо то и дело летели тяжёлые капли.

Маяк возник внезапно.

Только что впереди была сплошная стена дождя — и вдруг серая хмарь расступилась, выпуская из рукава тёмную обомшелую башню. Она высилась на краю скалистого мыса, вросшая по самое основание. Казалось, она была здесь от основания века, пробилась из земли в первые дни творения, словно корявый каменный зуб. Узкие окна-бойницы смотрели на море слепо и безучастно.

Лангри почему-то стало зябко даже под густым беличьим мехом.

— Красивый маяк, — сказал старик, проследив за её взглядом. — Дед ваш за ним следил, как за дитём малым. Каждую весну белил, фонарь чистил. Линзы протирал шёлковым платком, представляете? — Он покачал головой, и в этом жесте Лангри почудилась нежность. — А уж когда он свет зажигал... Говорят, за сорок вёрст видно было. Суда с полпути возвращались, думали — берег.

— А сейчас? — спросила Лангри.

Старик помолчал, потом нехотя ответил:

— А сейчас не зажигает никто.

***

Дом при маяке оказался небольшим, зато двухэтажным, сложенным из дикого камня, с черепичной крышей, на которой мхи устроили себе целое государство. Серые, бурые, рыжеватые кляксы лишайников расползались по скатам, словно пигментные пятна, проступающие на коже старика. Кое-где из-под мха выглядывали трухлявые дранки, готовые рассыпаться от первого же прикосновения.

Внутри пахло плесенью и мышами. Лангри уткнулась носом в воротник шубки, но тошнотворный запах всё равно забивался в ноздри и оседал на языке горьковатой застарелой пылью. В неработающих напольных часах тосковало чужое время — маятник замер на полувзмахе, гири опустились до самого пола, и только циферблат с выцветшими римскими цифрами тускло поблёскивал в полумраке, словно глаз давно усопшего циклопа.

Лангри вошла, и тишина упала на неё, как рысь-крадница, ломая хребет воли.

Она стояла в маленькой прихожей, вцепившись в ручку своей сумочки, и слушала, как звонко и размеренно, словно метроном, капает вода где-то на кухне — чонк! чонк! чонк! — будто дом считал время до её прихода и теперь проверял, та ли она, кого он ждал.

Бобс, выпущенный из переноски, уже ходил по комнатам, пружиня лапы, — бесшумный, настороженный. Он заинтересованно обнюхивал углы, время от времени злобно чихал, трогал лапой рассохшиеся плинтусы и надолго замирал перед тёмными дверными проёмами, вслушиваясь в то, чего Лангри не могла слышать. Кот уже чувствовал этот дом лучше неё. И, похоже, пока не делал выводов.

Провожатый, что вёз её через пролив, занёс чемодан, оглядел засиженное мухами зеркало и цокнул от досады. Насекомые лежали на подзеркальнике горстками серого праха. Старик дунул на них, пыль взметнулась в воздух, закружилась в косом луче света, просочившемся сквозь грязное окно. Остатки он просто смахнул ладонью.

— Ну, — сказал, вытирая руку о штанину. — Осваивайтесь, барышня. Дом крепкий, не смотрите, что старый. Переживёт ещё и меня, и вас.

Лангри с отсутствующим видом кивнула. Что бы он там ни говорил, она не вслушивалась.

Старик переступил с ноги на ногу. С его сапог на половицы уже натекли грязные лужицы.

— Ежели у вас ко мне никаких поручений нет, пойду я. Дел невпроворот.

— Постойте. — Лангри обернулась. — Как вас зовут?

Старик усмехнулся в усы:

— Тобиасом кличут. Лет шестьдесят тут рыбачу, все меня знают. А вы, значит, Эрхарова внучка.

— Внучка... — эхом отозвалась Лангри.

— Ну, бывайте. — Тобиас шагнул к порогу, но задержался. — Вы это... кумушек местных не слушайте. Маяк не проклятый. Он просто старый. И одинокий. А душа живая в нём по сю пору теплится.

Дверь закрылась. Шаги стихли.

Лангри осталась одна.

***

Она высоко задрала голову, загоняя обратно подступившие слёзы — и не разревелась.

Даже когда обошла первый этаж и нашла в буфете иссохший до пергаментной кожи мышиный трупик, лежащий на стопке выцветших салфеток. Даже когда поднялась на второй и обнаружила, что кровать застелена свежим бельём — кто-то позаботился, видимо, тот же Тобиас, — но поверх одеяла лежит выцветшая фотография в деревянной рамке.

Она не разревелась, когда поняла, что на фотографии — дед.

Молодой ещё, с копной выгоревших на солнце волос и ясными весёлыми глазами. Он стоял на этом самом маяке, привалившись плечом к каменной кладке, и улыбался куда-то в сторону, будто только что увидел кого-то очень родного.

Лангри долго смотрела на него, потом перевернула фотографию. На обороте выцветшими чернилами было выведено: «Эрхар и Айлин. Первое лето. Она сказала "да"».

Айлин. Значит, вот как звали бабушку...

Лангри поставила фотографию на подоконник, лицевой стороной к стеклу. Думать сейчас ещё и о новообретённой бабушке было совершенно невыносимо.

Через час, на кухне, когда полезла в верхний шкафчик за чашкой, она обнаружила аккуратный, перевязанный бечёвкой свёрток. В свёртке оказались дневники: пять толстых тетрадей, исписанных бисерным почерком.

Первая запись датировалась шестидесятилетней давностью.

«Сегодня я впервые зажёг свет сам. Отец стоял за спиной и молчал. Я думал, он похвалит. Но он только положил тяжёлую руку мне на плечо и сказал: „Запомни этот день, Эрхар. Сегодня ты стал смотрителем. Не служителем, нет. Смотрителем. Маяк — это много больше, чем служба. Это целая жизнь“. Я тогда не понял. Теперь, кажется, начинаю понимать».

Лангри захлопнула тетрадь.

И наконец-то дала волю слезам.

***

У неё ушло три дня на то, чтобы более-менее освоиться.

Она вымела мышиные «клады» из всех углов, выбросила засохшие припасы из буфета, отскребла плиту от многолетнего нагара и даже отыскала в чулане ведро с ржавым пятном на боку. Впрочем, на его целостность ржавчина никак не влияла, так что на первых порах Лангри решила обходиться тем, что есть.

Кофе обнаружился в жестяной банке с надписью «Арабика, лучший сорт». Судя по затхлому запаху этого слежавшегося кома, он был ровесником первой дневниковой записи. Пришлось выбросить.

На второй день она попыталась применить магию. Безуспешно.

Конечно, Лангри знала, что в этом мире магия работает иначе. Ей объясняли — и нотариус, и Тобиас, и та суетливая женщина в местной управе, которая оформляла наследство. Но знать и чувствовать — разные вещи.

Она стояла посреди кухни, сжимая в пальцах привезённый с собой простейший бытовой артефакт — искровик, предназначенный для розжига печи, — и смотрела, как тускнеет едва затеплившийся огонёк. Он не хотел разгораться. Воздух здесь был чужим, слишком плотным для её магии. Искровик кашлянул, выпустил струйку вонючего дыма и уснул.

Лангри попробовала разбудить его ещё раз. Даже тусклой искры не вышло.

Она молча положила артефакт на стол, достала из чемодана коробку спичек, чиркнула — и печь загорелась с третьей попытки.

— Вот так, — сказала она самой себе. — Мы теперь не маги, дорогая. Мы теперь обычные люди.

Быть обычной оказалось труднее, чем она думала.

К концу третьего дня руки ныли, спина затекла, ногти обломались, а на указательном пальце распухла заноза — Лангри умудрилась загнать её, отскребая от жира старую кухонную скамейку. Она сидела на полу, при свете керосиновой лампы, и пыталась подцепить занозу иголкой. Игла скользила. Пальцы не слушались.

— Ну почему, — прошептала Лангри в тишину, — почему никто не сказал, что это так... унизительно?

Ответа она не ждала, понятно. Тирс её отсюда не услышал бы, хоть обкричись. Просто устала.

Никто не предупредил её, что жизнь обычного человека — это бесконечная череда мелких дотошных сложностей. Спички постоянно отсыревают; пол моется не по щелчку пальцев, а согнувшись в три погибели, с тряпкой в застывших от холодной воды пальцах. Но хуже всего было то, что еду приходилось покупать на рынке, тащить в набитых сумках, а потом чистить и варить.Волшебницы кулинарии, феи-доставщицы, остались в прошлом.

Лангри длинно вздохнула.

Ну, и что заноза — это не повод для использования целительского артефакта, её тоже на предупредили. Да и нет их здесь, таких артефактов. Заноза — это иголка, дрожащие руки и бессильные слёзы.

Лангри всё-таки избавилась от неё. Прикусила губу, надавила — и вытащила. Потом замотала палец носовым платком и пошла домывать пол.

В доме наконец-то пахло вполне уютно — цветочным мылом и чуть-чуть — хвоей. Лангри нашла в сарае старый веник из наломанных еловых лап, сварила часть веток в кастрюле и вымыла полы этим душистым отваром. Бабушка Эрса так всегда делала: «Чтобы дом не тосковал».

Дом, в общем-то, и не тосковал. Он присматривался.

Это было странное чувство: словно маяк не просто каменная башня с большим фонарём, а живое существо. Оно молчало, не проявляло себя, но Лангри то и дело ловила себя, что оглядывается через плечо, ждёт чего-то. Возможно, скрипа половиц за спиной или тени, мелькнувшей в углу?

Ничего не было. Или было, но пряталось.

На четвёртый день Лангри собралась с духом и поднялась на маяк.

Винтовая лестница вела наверх целую вечность. Ступени поскрипывали под ногами, перила холодили ладонь. Спёртый воздух с каждым пролётом становился всё плотнее и гуще. К тому моменту, когда она добралась до фонарной комнаты, в ушах звенело.

Сделав глубокий вдох, Лангри толкнула дверь и вошла.

Фонарь был огромен. Он занимал почти всё помещение: сложная конструкция из меди, стекла и тысяч мелких деталей, похожая на гигантский цветок с лепестками-линзами. Сейчас лепестки были сложены, лампа темна, и только тусклый свет из окон падал на потускневший металл.

Лангри обошла фонарь кругом. Провела пальцем по медной пластине, покрытой патиной.

И замерла.

В самом низу, почти у пола, крепилась небольшая коробка с рычажком и стеклянным окошком. Сквозь толстое мутное стекло угадывались шестерёнки, пружины, какие-то колёсики.

Автоматический регулятор...

Лангри не была технически сильным магом даже в своём мире, а здесь её сила и вовсе спала беспробудным сном. Но она десять лет прожила с бабушкой Эрсой и насмотрелась на артефакты всяческого разбора. Она умела отличать рабочий механизм от мёртвого.

Этот был определённо мёртв.

Шестерёнки застыли. Пружина ослабла — Лангри тронула её пальцем, та даже не шелохнулась. Стекло в углу треснуло, и сквозь мутную паутину трещин ничего не было видно. Кто-то — возможно, сам дед — пытался его починить: под коробкой лежала смятая тряпица и жестяная маслёнка с остатками загустевшего масла.

Лангри села на холодный каменный пол, скрестив ноги, и долго смотрела на регулятор.

— Значит, так, — сказала она наконец и шмыгнула носом. — Я вам тут не технический маг. Я никогда не умела чинить артефакты, только пользоваться готовыми. Бабушка говорила, что у меня руки не из того места растут для тонкой работы. И вообще, я чтица. Моё дело — видеть изнанку живого.

Она помолчала.

— Но бабушки давно нет. И магии у меня здесь нет. И вообще никого нет, кроме меня и кота.

Маяк молчал. Лангри вытерла маслёнку тряпицей, завернула её бережно и убрала в карман.

— Разберёмся, — сказала она. — Куда мы денемся.

***

Прошла неделя с тех пор, как Лангри поселилась на маяке.

Неделя сырости, стылого ветра, бесконечных попыток растопить печь и тоскливого осознания, что её жизнь теперь состоит из невообразимых прежде проблем: отсыревшие спички, вода, которую нужно таскать из колодца, ожоги от брызгающего масла, мыши, которые нагло игнорировали присутствие Бобса и шуршали за обоями по ночам.

И быстро тающие деньги.

Лангри пересчитала содержимое кошелька в третий раз за утро. Итоги не поменялись — денег было ровно столько, чтобы прожить ещё месяц, если, конечно, жёстко экономить. А экономила она уже и без того на всём. На молоке и яйцах (рыбу Тобиас отдавал практически даром), на топляке, который всё чаще собирала сама на берегу, на свечах, которые теперь жгла только по вечерам, и то не больше часа.

Но маяк требовал вложений. Линзы нуждались в чистке специальными составами, механизм регулятора — в ремонте и смазке, которую нельзя было купить за медяки. И маги... Для работы с маяком нужно было нанимать магов, и уж они-то, конечно, не обойдутся простой благодарностью, а захотят нормальной оплаты

Лангри сидела на кухне, смотрела на шубку, висевшую на спинке стула, и горестно вздыхала.

Беличья шубка была её гордостью. Существующая в единственном экземпляре модель, шитая у самой Сейли, лучшей портнихи во всём Междумирье. Мягкий серебристо-серый мех с тёмными подпалинами на воротнике, узкий крой, подчёркивающий талию, потайные карманы, вышитые шёлком... Лангри помнила, как впервые надела её, вышла на улицу, и прохожие оборачивались. Не потому, что шубка была вызывающей, просто в ней было что-то... исключительное. Адресное. Созданное именно для неё, Лангри.

В этом промозглом мире, шубка смотрелась неуместно, как глупая шутка. Лангри надела её дней пять назад, когда Тобиас повёз её в город по делам, и всё время ловила на себе настолько изумлённые, а то и насмешливые взгляды, что решила больше не повторять подобную ошибку. Как ни крути, а эта вещь была слишком тонкой для здешних ветров, слишком нарядной для здешней грязи. Слишком... другой.

— Ох, барышня, — сказал вчера Тобиас, когда Лангри в отчаянии показала ему шубку и спросила, есть ли в городке кто-то, кому можно было бы её предложить. — Вы хоть представляете, сколько она стоит?

— Ещё как представляю, — вздохнула Лангри. — Поэтому и спрашиваю.

Тобиас поскрёб заросший подбородок.

— Так-то есть одна... скупщица. Приезжает несколько раз в год. Берёт всё — от редкой рыбы до драгоценностей. Если кому и сгодится такая роскошь, то только ей.

— Где её найти?

— А вот это, барышня, большой вопрос. Она сама является, когда захочет. Но, говорят, останавливается всегда у вдовы Лунд. Можете спросить.

В тот же день Лангри отправилась знакомиться с вдовой.

Та оказалась сухонькой старушкой с неожиданно молодыми ярко-зелёными глазами, чуть мерцающими в полумраке прихожей.

— А, Лангри, — сказала она, открывая дверь. — Заходите, барышня. Чайник уже вскипел.

Лангри опешила.

— Вы откуда же меня знаете?

— Кто ж вас не знает, — усмехнулась вдова. — Новая хозяйка маяка. Эрхарова внучка. Тобиас про вас всё уши прожужжал.

Лангри не успела опомниться, как за мятным чаем и вкуснейшим апельсиновым печеньем выложила вдове свою историю.

— Скупщица? — переспросила та и прищурилась. — Да-да, есть такая. Онга её зовут. Непростая женщина, скажу я вам. Из дальних краёв, из-за Леса. Но вещи привозит диковинные и платит щедро.

— Когда она будет?

— А кто ж её знает, — пожала плечами вдова. — Может, завтра, может, через месяц. Она как южный ветер — сама приходит, сама уходит. Но я передам, если увижу. Скажу, что есть товар.

На всякий случай, вдруг скупщица нагрянет, пока её не будет, Лангри оставила шубку у вдовы. На маяк возвращалась с удушливым чувством потери. Шубка была частью её прошлой жизни: той, где она была уважаемой магиней, чтицей судеб, женщиной с независимым достатком и безупречным вкусом.

Здесь она была просто Лангри, хозяйка полуживого маяка, которая училась топить печь и не плакать от бессилия.

— Ничего, — сказала она Бобсу, который встретил её на пороге требовательным мяуканьем. — Обойдусь.

Бобс посмотрел на неё с выражением «ты-то обойдёшься, а меня кто кормить будет?» и пошёл к миске, увесисто топая толстыми лапами.

***

Онга появилась через три дня.

Лангри как раз заканчивала прибирать двор, когда Тобиас причалил к берегу и отчаянно замахал руками:

— Барышня! Едет! Та самая, про которую я говорил!

Лангри отшвырнула уличную метлу, кинулась в дом, наскоро переоделась и понеслась к лодке.

Вдова Лунд встретила их на пороге своего дома. Рядом с ней стояла высокая женщина лет тридцати пяти, при взгляде на которую у Лангри перехватило дыхание.

Она была такая... очевидно не местная: стройная, с длиннейшими медно-рыжими волосами, собранными в тугую косу. Одежда на ней была из тёмной, тонко выделанной кожи, скроенной и сшитой с таким изяществом, что сразу становилось ясно — каждая вещь в этом гардеробе стоит целое состояние. Светлые золотистые глаза смотрели внимательно и чуть насмешливо, будто проницали собеседника насквозь.

— Онга, — представила её вдова. — А это Лангри, хозяйка маяка.

— Хозяйка маяка, — повторила Онга. Голос у неё оказался низким, чуть хрипловатым, с незнакомым певучим акцентом. — Редкое дело. Молодая женщина, одна-оденёшенька на краю света.

— Не я первая, не я последняя,— сухо ответила Лангри. — Жизнь заставила.

— Жизнь всегда заставляет, — понимающе усмехнулась Онга. — Меня в своё время тоже... заставила. Каждый проходит свой путь к себе. Но к делу. Мне сказали, у вас есть стоящий товар. Покажете?

Лангри кивнула. Вдова Лунд провела их в дом, достала шубку из шкафа, где бережно хранила её все эти дни.

Онга осторожно взяла вещь в руки. Мягко провела пальцами по меху, потом достала из кармана маленькую складную лупу и осмотрела вышивку на карманных кантах. Вывернула рукава, тщательно проверила подкладку. Понюхала.

— Сейли шила, — проговорила она наконец. — Знаю её работы. Дорогая вещь. Очень дорогая.

— Всё верно, — со вздохом сказала Лангри. — Нужда заставляет. Поэтому и продаю.

Онга подняла на неё искристые глаза.

— Не жалко?

— Жалко, — честно ответила Лангри. — Но на ремонт маяка нужны деньги. А шубка тут всё равно бесполезна.

Онга кивнула, будто ожидала именно такого ответа.

— Хорошо, — сказала она. — Я дам вам за неё столько, сколько она стоит. Ни медяком меньше.

Она опустила шубку на колени, но не спешила убирать в сумку. Помолчала, глядя на Лангри изучающе.

— Вы здесь одна? Совсем одна?

— Не совсем. — Лангри почему-то смутилась под этим внимательным взглядом. — Кот есть.

— Кот... — задумчиво повторила Онга. — Это хорошо. Живая тёплая душа, и видит изнанку.

Она помолчала, поглаживая мех длинными тонкими пальцами. На безымянном левой руки горело ярким изумрудом платиновое кольцо. Работу элитных гномьих ювелиров было видно даже без пробы.

Заметив заинтересованный взгляд Лангри, Онга повернула кольцо камнем внутрь.

— А маг у вас есть? На маяке?

— Нет, — Лангри вздохнула. — Пока никто не приходил.

— И не придут. — Онга бросила на неё проницательный взгляд. — Вы тут, считай, на краю мира. Позвать нужно. Маяк своего выберет.

— Это как же?

— Маги, которые нужны маяку, — мягко проговорила Онга, — они прячутся. В лесах, в портовых трущобах. У гномов часто их встречаю. Бегут от войны... От прошлого бегут, от самих себя. Вот их и надо позвать.

— И как это сделать?

Онга изящно, словно начинала танец, пожала плечами.

— По-разному можно. Где магией, а где и просто написать на бумаге обычными словами. Я бы начала со второго варианта.

Она встала, закинула шубку на плечо. Достала из увесистого кожаного кошеля монеты тёмного серебра с незнакомой чеканкой. Отсчитала ровно столько, сколько просила Лангри, и добавила ещё несколько сверху.

— Это лишнее, — помотала головой Лангри.

— И вовсе ничего не лишнее, — возразила Онга. — Это для маяка. Свет ничем не оценить. Берите. Что-то мне подсказывает, вы найдёте, кому передать это «лишнее».

Лангри поняла, что её не переупрямить, и взяла.

— Удачи, сестра, — добавила Онга уже в дверях и вышла под серое небо. Лангри смотрела ей вслед, пока высокая фигура в тёмной коже не растворилась в сумерках.

— Непростая женщина, себе на уме да с секретами, — сказала вдова Лунд, убирая не пригодившиеся чайные чашки. — Но дело говорит.

***

Вечером того же дня Лангри написала объявление.

«Ищу мага для службы на магическом маяке. Обязанности простые: подзарядка артефакта раз в месяц, поддержание линз в рабочем состоянии, умение договориться с местными духами (если возникнет необходимость). Оплата сдельная, обсудим при встрече, если договоримся обо всём остальном. Жильём обеспечить не смогу. Спросить Лангри, смотрительницу маяка, в любое время до заката».

Она перечитала написанное, поморщилась, зачеркнула «смотрительницу» и вывела сверху: «Хозяйку маяка».

Потом подумала и приписала в самом конце: «Маги без опыта работы — просьба не беспокоить. Маги с опытом, но скверным характером — тоже».

Утром она отнесла объявление Тобиасу, и тот, важно хмуря брови, пообещал пристроить его на доске у пристани.

— А что, — сказал он следом, пряча усмешку в усы, — заявочка правильная. К вам, поди, многие захотят.

— Пусть сначала покажут, что умеют и квалификацию свою подтвердят, — буркнула Лангри.

— А вот попомните моё слово, и подтвердят ведь, — вдруг серьёзно сказал Тобиас. — Вы не думайте, барышня, что тут одни рыбаки да туманы. Всякое случалось. И серьёзные маги приезжали, и духи, бывало, из моря выходили. Дед ваш со всеми ладил.

— А вот я могу и не поладить, — тихо сказала Лангри. — Я не дед.

Тобиас только хмыкнул.

— Это ничего, — сказал он. — Вы пока поживите. Может, поладите, а может, и нет... Но сдаётся мне, маяк таких, как вы, сразу чует. Просто так не отпустит.

И ушёл, не дожидаясь ответа.

Лангри осталась стоять на пристани, глядя, как ветер гоняет мелкую рябь по воде. Старый дедов бушлат пригревал спину. Сквозь тяжёлые тучи по каплям просачивался мутный солнечный свет.

Она смотрела в серое небо и думала, что там, за сотнями миров, Тирс, наверное, снова кого-то спасает. А может, готовится к бою. Но ей бы хотелось верить, что он сейчас тоже смотрит на небо и думает, правильно ли поступил, отослав её в эту глухомань.

Лангри не знала, правильно ли они оба поступили. И, честно говоря, сейчас это было не так и важно. Она уже здесь, и с этим что-то нужно делать. Для начала приведёт в порядок дом и попытается восстановить маяк. А всё остальное решит потом.

Лангри развернулась и пошла к каменной башне на краю мыса. Ветер дул в спину, подталкивал, будто торопил домой.

Только где он сейчас, её дом?

«Маяк таких, как вы, сразу чует. Не отпустит...»

— Посмотрим, — упрямо прошептала Лангри. — Посмотрим.