Глава 2. Дела семейные

Прошло три длинных-длинных дня.

Лангри проверяла объявление каждое утро. Сначала просто выглядывала в окно, будто могла из дома разглядеть что-то на пристани за три версты. Потом не выдержала, спустилась к воде. Прогулялась вдоль берега, делая вид, что собирает ракушки. Ракушек не нашлось. Берег устилали только мокрые камни, ветки да дохлые водоросли. Холодный ветер задувал под дедов бушлат и противно щипал шею.

На второй день Лангри придумала более убедительный предлог. Тобиас приплывал обычно к девяти: с рыбой, новостями и неизменным своим «ага», в котором Лангри чудилось нескрываемое ехидство. Она подгадала время и вышла к пристани ровно к его появлению. Сделала вид, что ей срочно нужно на рынок: припасы, мол, кончаются, яйца нужны, масло.

— Ага, — сказал Тобиас, глядя на её пустые руки. — Яйца, значит.

— Именно. Яйца, — подтвердила Лангри. — И молоко. И масло.

— Ага, — повторил Тобиас и добавил: — А корзинку для этакого изобилия, значит, на рынке прикупите?

Лангри почему-то покраснела.

Не дожидаясь ответа, старик пошарил под скамейкой и извлёк на свет сетку-авоську с длинными ручками.

— Держите, барышня. На плечо повесить можно, чтоб в ручках тяжести не таскать. Для провизии самое то на первое время.

Объявление висело на самом видном месте, приколотое ржавым гвоздём. Ветер загнул уголок, и теперь листок торчал собачьим ухом, словно прислушивался к рыбацким разговорам. Бумага уже начала набухать от висящей в воздухе сырости, чернила местами поплыли, но слова всё ещё можно было разобрать. «Ищу мага...», «...обязанности простые...», «...оплата сдельная, обсудим...»

— Красиво написано, — похвалил Тобиас. — Почерк у вас хороший.

— Спасибочки, — буркнула Лангри, отвернулась, чтобы он не видел её раздосадованного лица, и быстро зашагала к рынку.

Он оказался маленьким, скудным, с парой прилавков, на которых лежала всё та же рыба, вяленые водоросли и странные корнеплоды, напоминающие крупный редис, — если, конечно, бывает редис синего цвета. Лангри купила мелкие яйца с бледными скорлупками, которые пахли курятником сильнее, чем сами куры; купила жёлтое сливочное масло и молоко в стеклянной бутыли, запечатанной воском. И, уже уходя, заметила краем глаза, что к доске объявлений подошёл человек в тёмном плаще.

Сердце ёкнуло.

Лангри высунулась из-за угла, точно нашкодивший ребёнок. Человек постоял, почитал, потом развернулся и ушёл.

Не маг. Просто рыбак, проверяющий, не продаёт ли кто сеть.

***

Никто не приходил.

На третий день Лангри осталась дома. Сидела на кухне, тоскливо уставившись на море, и думала о том, что, наверное, так дальше и будет. Маяк без мага, она без магии, рыбаки без света. И все умрут. Или не умрут, но это уже не важно.

Бобс смотрел на неё с подоконника и молчал. Это он хорошо умел, выразительно молчать.

— Что ты на меня смотришь? — спросила Лангри. — Я не виновата, что маги не хотят работать.

Бобс ничего не ответил, но очевидно было, что осуждал.

***

На четвёртый день закончились яйца и даже привезённые из дома консервы. Лангри поняла, что дальше отсиживаться не получится. Пора идти к Тобиасу и покупать рыбу, потому что есть что-то надо. Да и глупо сидеть взаперти и ждать у моря погоды. Море погоды не даст. От него только и дождёшься, что ветра да тоски.

Тобиас встретил её на причале, как всегда, с сетями.

— А, барышня, — сказал он. — Заждался я вас. Думал, уж не придёте.

— Видите, вот пришла, — ответила Лангри. — Рыбу хочу купить. Свежая есть?

— Для вас всегда есть.

Он порылся в ящике и вытащил селёдку. Рыбёха оказалась такой огромной и жирной, что её хвост не влезал в авоську и пафосно свисал наружу, поблёскивая чешуёй на тусклом зимнем солнце.

— Красавица, — сказал Тобиас, любуясь. — Утром поймал. Специально для вас отложил.

— Спасибо, — глухо пробормотала Лангри, пряча нос в кусачий шарф.

Чайки заметили её на полпути к дому.

Сначала одна, самая наглая, спикировала к голове, едва не задев крылом. Лангри отмахнулась. Вторая подлетела сбоку, хапнула рыбу за хвост, но смогла урвать лишь кусочек плавника, и, не разобравшись, победно заорала. Откуда ни возьмись, налетели третья, четвёртая, пятая — и через минуту над Лангри кружила целая стая, оглашая окрестности дикими пронзительными криками.

— Пошли прочь! — закричала Лангри, размахивая сумкой. — Это моя рыба! Я за неё заплатила!

Мерзкие птицы не слушали. Та самая, Особо Наглая Чайка, с дерзкими глазами махровой рецидивистки, спикировала прямо к авоське, вцепилась в рыбу и с силой дёрнула. Лангри едва удержала равновесие.

— Ах ты тварь! — со страху заорала она во всю глотку и запустила в чайку подвернувшимся под руку камешком.

Тот успешно просвистел мимо. Чайки, решив, что имеют дело с психической, отлетели подальше, но хвост у селёдки теперь был изрядно потрёпан — перламутровая чешуя содралась вместе с тонкой кожей, мясо оголилось.

— Вот так и живём, — сказала Лангри пустому берегу и припустила со всех ног к дому, пока последнее не отобрали.

Чайки оглушительно загоготали вслед.

***

Дома её, как обычно, не встретил Бобс.

Кот сидел на подоконнике, глядя в окно, и даже ухом не повёл, когда появилась хозяйка. Демонстративно не замечал, с тем особенным кошачьим выражением, которое означало: «Я тебя в упор не вижу, потому что ты меня бросила на целых два часа, и я теперь буду тебя игнорировать, пока не получу рыбу».

— Предатель, — беззлобно сказала Лангри, ставя сумку на стол. — Я добывала тебе хлеб насущный, ты должен меня хотя бы уважать! Меня из-за этой рыбины пернатые твари чуть не заклевали, а ты тут дуешься.

Бобс повёл носом, оценил добычу, после чего довольно моргнул и снова отвернулся. Прощена, мол. Пока.

Лангри вздохнула и пошла чистить рыбу.

Селёдка вправду была хороша: упругая, с плотной мякотью и янтарными прожилками жира. Лангри вспорола брюхо, вынула внутренности и промыла тушку в ледяной воде из колодца. Пальцы мгновенно замёрзли и онемели, но она не останавливалась.

Натёрла солью, пересыпала перцем и сушёным укропом. Всё, как учила бабушка Эрса.

А потом, разыскивая в глубине буфета пряности, за ёмкостями с крупой и сухими травами она нашла лаванду в маленькой баночке из тёмного стекла, перевязанной бечёвкой. Внутри лежали сухие фиолетовые соцветия, почти не утратившие цвета. На пергаментной крышке вился убористый дедов почерк: «Для памяти».

Лангри открыла баночку, понюхала — и всего на одно короткое мгновение ей показалось, что она снова в родительском саду. Солнце печёт макушку, в воздухе жужжат пчёлы, а лаванда пахнет так густо, что кружится голова. Лето. Тёплое, бесконечное, майсенское лето, которого здесь никогда не бывает, обнимает её — и всё хорошее ещё впереди...

— Для памяти, — повторила Лангри вслух. — И в самом деле, для памяти...

Сидящий на подоконнике Бобс повернул голову и посмотрел на неё долгим понимающим взглядом.

— Да, — кивнула Лангри. — Я знаю.

Она отсыпала щепотку лаванды в миску с селёдкой, перемешала. Пальцы пахли теперь не только рыбой — летом.

За окном шумело холодное море, но на кухне, хотя бы на миг, стало теплее.

***

Долгожданный стук в дверь раздался на исходе второй недели жизни на маяке.

Лангри как раз пыталась приручить печь, но та упорно не желала держать ровную температуру и норовила то погаснуть, то, напротив, полыхнуть чадным пламенем. В дверь постучали ещё раз, настойчивее.

— Иду-у! — крикнула Лангри, уронила кочергу, обожгла пальцы и, схватившись ими за мочку уха, пошла открывать.

На пороге стоял мужчина.

Лангри потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: перед ней маг. Даже её дар чтицы не нужен был — слепяще било в глаза, как отражённый от водной глади свет. Мужчина был не молод и не стар: лет сорока-сорока пяти, с глубокими морщинами у губ и сединой на висках, которая казалась не возрастной, а выжженной мгновенным взрывом горя. Длинный тёмный плащ, мокрый от дождя, тяжело оседал на плечах. В руках у него не было никакого багажа. Даже сумки не было. Видимо, маг путешествовал налегке.

— Вы Лангри? — спросил он. Голос оказался низким, сипловатым, будто человек не разговаривал несколько дней.

— Да.

— Я по объявлению.

Он не назвал имени, не протянул руки, просто застыл на пороге, и дождь за его спиной стоял сплошной стеной.

Лангри посторонилась.

— Входите же

Маг шагнул в дом и цепко огляделся, точно сканируя пространство. Бобс, до этого мирно дремавший на лежанке, вдруг вскочил, выгнул горбом спину и зашипел. Шерсть на загривке встала дыбом, встопорщенный хвост трясся от возмущения.

— Бо-о-обс, — предостерегающе пропела Лангри.

Кот не унимался.

Маг посмотрел на кота. Кот посмотрел на мага.

— У него хорошее чутьё, — сказал маг. — На таких, как я, обычно собаки лают. А этот кот — редкой настройки зверюга.

— Он просто нервный, — сухо ответила Лангри, немного обидевшись за «зверюгу». — Присаживайтесь.

Маг сбросил мокрый плащ, тот медленно стёк на пол, и Лангри заметила, что подол прожжён в нескольких местах. Края дыр были обмётаны чёрной ниткой — явно мужской неровной штопкой.

— Кофе? — спросила Лангри, чтобы хоть что-то спросить.

— Если вам не сложно.

Она сварила кофе с кардамоном и перцем, чтобы гость побыстрее согрелся, и налила в единственную несколотую чашку с незабудками. Маг принял с благодарностью, обхватил ладонями. Смотрел куда-то внутрь себя и молчал.

— Я умею работать с артефактами, — сказал он наконец. — Двадцать три года практики. Семь лет в отделе магического надзора, потом вольная охота. Чинил маяки дважды. Один раз — в Северных пределах, там другой принцип работы, не как у вас. Второй раз — на Скалистом берегу, тот ближе.

Мужчина говорил ровно, без рисовки, перечислял факты, будто зачитывал послужной список. Лангри слушала и чувствовала, как внутри завязывается холодный узел.

Он был настоящим, очевидно мощным и безусловно опытным магом.

И совершенно, абсолютно чужим маяку.

— Почему вы здесь? — спросила она.

Маг ответил прямым взглядом. У него оказались пугающие светло-серые глаза с тёмным ободком по краю радужки.

***

— Потому что мне нужно где-то быть, — сказал он. — А здесь тихо.

— И вы готовы каждый месяц подзаряжать артефакт?

— Да.

— И взаимодействовать с духами?

— Если они не агрессивны.

— И работать за сдельную оплату?

Маг помолчал.

— У меня есть накопления, — спокойно сказал он. — Мне много не нужно. Мне нужно... дело...

Он не договорил. Лангри поняла.

— Я подумаю, — сказала она. — Скажите ваше имя.

— Ивар.

— Я подумаю, Ивар. Приходите через три дня.

Маг кивнул, допил кофе, поставил чашку на стол — аккуратно, ручкой к ней. Поднялся.

— У вас печь дымит, — сказал уже в дверях. — Заслонка перекосилась. Если ударить вот здесь, — он показал на ребро чугунной плиты, — она встанет на место.

— Спасибо, — пробормотала Лангри.

Ивар шагнул в сумерки, и дождь за его спиной сомкнулся, как вода над нырнувшим за рыбой альбатросом.

Лангри постояла у порога, потом взяла кочергу и со всей силы ударила по заслонке.

Та послушно встала на место.

— Вот же ч-чёрт, — пробормотала Лангри. Бобс нервно дёрнул хвостом.

***

Она не спала почти всю ночь.

Ворочалась с боку на бок, смотрела в потолок и думала об Иваре. О том, что он бежит от того же, от чего бежит она. О том, что война, о которой говорил Тирс, уже достаёт своими загребущими лапищами до самых тихих убежищ, а маги, умеющие чинить артефакты, без веской причины не бросают наработанную практику ради маяка в захолустье.

***

А потом ей стало стыдно.

Она лежала в тёплой постели, укрывалась от непогоды в безопасном доме, жила в пока что спокойном мире — и имела наглость судить человека, который пришёл к ней за тишиной.

Не судить, дорогая, не судить.

Бабушкин голос прозвучал так отчётливо, что Лангри села на кровати и оглянулась. Никого.

— Я не сужу, — прошептала она. — Я просто... боюсь.

Конечно, ответа не последовало.

Тогда Лангри зажгла свечу, накинула тёплый халат и спустилась вниз, к дедовым дневникам.

***

Она читала до самого утра.

Дневники не были исповедальными. Дед писал сухо, по делу: когда менял линзы, когда чистил фонарь, когда договаривался с духом моря о зимнем расписании. Но между строк проступало другое.

«Сегодня Айлин сказала, что устала от ветра. Я не всерьёз предложил переехать в город. Она засмеялась и ответила: „Ты без маяка засохнешь, как сорванный цветок“. Кажется, она права».

«Айлин шьёт занавески. Говорит, что окна без красивых штор, ровно глаза без ресниц. Я не понимаю разницы, но если ей нравится, то и пусть».

«Сегодня родился сын. Кричал так, что, наверное, в порту слышали. Айлин сказала, назовёт его Эриком. Я спросил, почему не в честь моего отца. Она ответила: „Потому что он будет не твоим отцом, а самим собой“. Я опять ничего не понял, но спорить не стал».

Лангри отложила тетрадь.

Эрик.

Так звали её отца.

Она никогда не думала о нём как о чьём-то сыне: младенце, который спит в колыбельке, одетый в мягкие распашонки, сшитые специально для него, или мальчишке, который учится зажигать свет в маяке на краю мыса.

Она вообще мало думала об отце — он ушёл слишком рано, остался в памяти отдельными кадрами: тёплые ладони, пахнущие медью и озоном; густой бархатистый смех; обещание научить стрелять из арбалета, которое он не успел выполнить.

А теперь выяснилось, что у него был отец. И мать тоже была: женщина по имени Айлин, о которой Лангри совсем ничего не знала.

Она перевернула страницу.

«Эрику пять. Сегодня он спросил, почему свет в маяке оранжевый, а не зелёный. Я объяснил, что оранжевый лучше видно в туман. Он подумал и сказал: „А если сделать зелёный, корабли подумают, что это берег, и разобьются?“ Я ответил, что да. Он сказал: „Значит, нельзя“. Потом помолчал и добавил: „Папа, а ты кого больше любишь — маяк или маму?“ Я не знал, что ответить. Тогда он вздохнул и сказал: „Я тоже люблю маму. Но маяк это важно“. Похоже, я воспитываю смотрителя».

Лангри закрыла дневник.

На востоке, за окном, уже серело. Дождь кончился, и туман крался по воде белыми косматыми лапами. Далеко на пристани кричали чайки.

Она посидела ещё немного, глядя в окно, потом встала и налила себе холодного чаю.

— Значит, у меня была бабушка, — сказала Лангри вслух. — И её звали Айлин. И она шила занавески.

Бобс сквозь сон приоткрыл один глаз и требовательно мяукнул.

— Последнюю селёдку ты украл ещё вчера. И вообще, тебе не положено, и так колобок уже, — сказала Лангри. — Ты на диете.

Бобс обиженно фыркнул и отвернулся.

***

Чердак она нашла случайно.

Уже утром, когда передвинула старый комод в спальне, увидела висящее на бечёвке медное колечко. Бечёвка уходила куда-то вверх, в потолок.

После недолгих колебаний Лангри потянула за кольцо.

С тихим скрипом в потолке открылся люк.

Она смотрела на него долгую минуту, потом вздохнула, притащила из кладовки стремянку и полезла наверх.

Чердак пах пылью, старым деревом и цветочными сладковатыми духами, которые выветривались десятилетиями, но так и не выдохлись до конца.

Лангри зажгла керосиновую лампу и подняла её над головой.

Тени разбежались по углам, в темноте зашуршали потревоженные мыши. Неяркий свет выхватывал из сумрака контуры предметов, забывших свою суть. Они постепенно проступали из тьмы, вспоминая себя, и становились снова обыденными, домашними. Пузатый сундук... Старая швейная машинка с чугунной ножкой... Покосившийся остов детской кроватки... И — фотоальбом. Тёмно-бордовый, с потёртыми уголками, с тиснёным узором на обложке в виде переплетённых лилий. Лангри узнала его сразу. Ведь именно так и должен выглядеть альбом для сохранения семейной памяти, разве нет?

Лангри взяла его в руки, сдула пушистую пыль и открыла. На первой странице обнаружился пустой кармашек для фото. Внизу было подписано витиеватым женским почерком: «Наша свадьба».

Вторая страница. Снова пусто. «Эрику три месяца. Впервые улыбнулся».

Третья. Пусто. «Мы купали его в море. Испугался волны».

Лангри перелистывала страницу за страницей. Пусто, пусто, пусто. Сорок кармашков, сорок подписей — и ни одной фотографии.

Кто-то вынул их все: бережно, не порвав бумагу. Просто достал и унёс. Или уничтожил?

Она уже хотела закрыть альбом, когда на последней странице, в самом углу, обнаружила одну-единственную карточку.

Лангри вытащила её внезапно задрожавшими пальцами.

На фотографии молодой, счастливый, как и на первом снимке, Эрхар смотрел на женщину рядом с собой. Та смеялась, запрокинув голову, лёгкое платье развевалось на ветру, и одной рукой она придерживала край юбки, а другую прижимала к своему округлившемуся животу.

Айлин.

Лангри дого всматривалась в её лицо, смуглое, тонкое, с острыми скулами и тёмными глазами, бровями вразлёт. Красивая. Очень.

Под фотографией вилась надпись: «Здесь есть только настоящее. Я счастлива».

Лангри перевернула страницу и нашла ещё одну фотографию.

Молодой мужчина держал на руках годовалого ребёнка — крепкого круглощёкого бутуза в смешном вязаном комбинезоне. Ребёнок сердито хмурил бровки, сжимал пухлые губы в нитку и смотрел в объектив так, будто фотоаппарат был его личным врагом. Узнаваемо смотрел. Как и сама Лангри на своих детских фотографиях.

Лангри провела пальцем по его лицу.

— Папа... — шепнула она.

Ветер трепал светлые волосы смотрителя, а ребёнок тянул руку к фонарю. Айлин на этом снимке не было, только отец и сын на фоне маяка.

Подпись: «Эрик не любит фотографироваться. Весь в отца».

Лангри сидела на пыльном чердаке, сжимая в руках альбом, и слёзы капали на пыльный бархат, а сердитый годовалый мальчик всё смотрел и смотрел в вечность.

— Дурак, — сказала она ему. — Ну какой же ты дурак. Оставил меня, ушёл на войну, даже не рассказав, откуда ты родом.

Мальчик не отвечал. Он умел только хмурить бровки и тянуть руку к свету.

***

Она спустилась с чердака ближе к вечеру.

Фотографии положила на подоконник, рядом со снимком деда. Теперь их было три. Эрхар и Айлин. Эрхар и маленький Эрик. И та, первая, где дед стоял один, прислонившись к маяку.

— Я не знаю, что случилось, — сказала Лангри этим троим. — Не знаю, куда делись остальные снимки, не знаю, почему бабушка Эрса никогда о вас не говорила.

Она помолчала.

— Но я здесь. И маяк пока не развалился. И я, кажется, нашла первого соискателя.

Айлин смеялась с фотографии, придерживая развевающееся платье.

— Он странный, — призналась Лангри. — Тяжёлый от горя, от него пахнет войной. Но он починил мою печь за три секунды.

Айлин продолжала смеяться.

— Ладно, — сказала Лангри. — Я подумаю.

Она зажгла свечу, достала чистый лист бумаги и написала:

«Уважаемый Ивар.

Если ваше предложение остаётся в силе, прошу прийти завтра к десяти утра для обсуждения условий работы. С меня кофе с корицей.

Лангри, Хозяйка маяка».

Утром она отнесла письмо Тобиасу и попросила передать магу, который останавливается в портовой гостинице.

— Передам, — пообещал Тобиас и вдруг улыбнулся. — А вы обживаетесь, барышня.

Лангри хотела ответить что-то колкое, но передумала.

— Ну да, — сказала она. — Обживаюсь.

Неподалёку издевательски загоготала чайка.