Глава 3. Большая стирка и новые смыслы

Это утро выдалось солнечным впервые с её переезда на маяк.

Лангри проснулась оттого, что дерзкий, совершенно непривычный после пары недель сплошной серости свет бил прямо в лицо. Она зажмурилась и нырнула с головой под одеяло, но солнечные лучи пробивались даже через толстый пух северной утки, и пришлось сдаться.

— Ненавижу ранних пташек, — сообщила Лангри в пространство. Потолок, как водится, промолчал — похоже, даже с пониманием.

Бобс уже сидел на подоконнике и смотрел на море. Спина у него была напряжена, уши поворачивались, точно локаторы. Хвост раздражённо дёргался из стороны в сторону.

— Ну, что у нас там, кит? — спросила Лангри, сладко зевая. — Дельфин? Особо Наглая Чайка, которую ты снова собрался ловить?

Бобс не удостоил её ответом. Смотрел на большую воду, и в его глазах плескалась такая глубокая задумчивость, словно он уже познал всю тщету, и этот мир стал ему абсолютно понятен.

— Ну и ладнушки, не буду отвлекать, — сказала Лангри. — Философствуйте, ваше котячество.

Она спустила ноги с кровати, нащупала меховые тапочки, заговоренные бабулей Эрсой на вечное тепло. Это волшебство работало даже здесь, в неуютном мире, глухом к магии Лангри. Ноги мгновенно согрелись, и она побрела на кухню ставить чайник.

А потом выглянула в окно и замерла.

Море было синим.

Не серо-свинцовым, не белёсо-мутным — настоящим, глубоким, живым и синим. Оно дышало, лениво и сыто перекатывая волны, и солнце дробилось на его поверхности тысячами мелких осколков. Чайки перекликались деловито, без истерики. Заметно потеплевший ветер трепал верхушки волн, взбивая белую пену, которая казалась пышными сливками на огромном пироге.

Лангри смотрела на море и не могла отвести взгляд.

Она почти забыла, каким оно бывает. Тёплое море её детства, майсенское, ласковое, пряно пахнущее водорослями и разогретой галькой — оно было другим. Там даль отливала бирюзовой зеленью, волны набегали полого и медленно, и вода была прозрачной до самого дна.

Здешнее холодное море было суровым. Но в это утро оно вдруг показалось почти родным.

— Хорошо! — сказала Лангри морю. — Уговорили.

И решила устроить стирку.

***

Белья накопилось через край. Бабуля Эрса непременно отчитала бы Лангри, застань она этакое позорище.

Лангри сгребла в охапку всё, что валялось по углам: две ночные рубашки, три пары чулок, полотенца, несвежие чехлы с диванных подушек и безнадёжно испачканную в липкой паутине юбку, в которой она в первые дни лазила по чердаку. Добавила наволочку, украденную и утащенную Бобсом в своё гнездо под обеденным столом, где он устроил себе потайную лежанку, хотя собственных лежанок в доме у него было целых три, одна другой мягче.

— Это месть, — сказала Лангри коту. — Ты мстишь мне за то, что я притащила тебя в эту дыру, да?

Бобс посмотрел на неё с выражением «я бы мстил более изощрённо, поверь» и принялся величаво вылизывать лапу.

Лангри натаскала из колодца вёдер шесть воды, пока не заныла спина. Стирального порошка, привезённого из дома, оставалось всего-ничего, на несколько постирушек. Она бережно отсыпала щепотку в таз, размешала.

Запах поплыл по кухне: лаванда, мята, чуть-чуть бабушкиного мыла, сваренного на экстракте сирени. Пахло детством, субботними утрами, когда Эрса выставляла во дворе огромный чан и они вдвоём кипятили постельное бельё, а потом развешивали его на верёвках, и простыни вздувались пузырями, наполнялись ветром и солнцем.

Лангри опустила руки в таз.

Порошок работал. Но не так, как должен был.

Пена поднялась вялая, без той буйной весёлой пышности, которая полагалась хорошему магическому средству. Грязь отходила неохотно, с видимым сопротивлением, точно бельё не желало расставаться со свидетельствами маетной маяковой жизни.

— Ну конечно, — пожала плечами Лангри. — Конечно, кто бы сомневался. Даже магический порошок здесь бессилен.

Она вздохнула, достала из-под раковины тяжеленную стиральную доску с выщербленной деревянной рамой и принялась тереть.

Руки быстро покраснели. Костяшки пальцев саднило. Вода остывала быстрее, чем удавалось отстирать вещь, и приходилось то и дело подливать горячую из чайника. Спина ныла, колени затекли, а наволочка, на которой Бобс валялся со дня приезда, никак не желала расставаться с кошачьим пухом, несмотря на все усилия.

— Всё, — сказала Лангри через полчаса, дважды прополоскав постирушку и окончательно застудив пальцы. — Всё. К чёрту. Я найму прачку. Я куплю новое бельё. И вообще, буду ходить чумазой до самой весны, мне плевать.

Она выжала последнюю простыню — тонкая ткань жалобно скрипнула под её пальцами, — и потащила таз во двор.

Верёвки Лангри натянула ещё с утра, между старой яблоней и крюком, вбитым в стену сарая. Получилось кривовато, одна верёвка провисла почти до земли, но она решила, что для первого раза сойдёт.

Лангри развешивала бельё, а солнце грело спину через старый дедов бушлат.

Простыня взметнулась на ветру, надулась пузырём, влажно захлопала, и Лангри вдруг поймала себя на том, что улыбается.

Высокий и совсем незлой ветер гнал по небу тонкие полупрозрачные облака, похожие на птичьи перья. Те летели куда-то на восток, к материку, и Лангри проводила их взглядом до самого горизонта.

Море мерно дышало. В воздухе пахло надломанной арбузной коркой.

Она стояла посреди двора, с мокрым пододеяльником в руках, и смотрела, как густо-синие искристые волны накатывают на скалы. Вода сверкала на солнце, и Лангри вдруг показалось, что она чувствует запах тёплой гальки и водорослей: тот самый, майсенский, из детства.

— Красотища, — сказала она вслух.

Бобс, выбравшийся из дома за ней следом, сел рядом, задрал голову и принялся следить за полётом Особо Наглой Чайки. Та, истерически загоготав, пронеслась, пикируя, над самым котом. Явно нарывалась.

— Не смей, — предупредила Лангри. — Ты в чужом мире, веди себя прилично.

Бобс покосился на неё с выражением «ну ты серьёзно сейчас?» и демонстративно зевнул.

Лангри повесила последнюю наволочку и отошла полюбоваться результатом. Бельё свободно полоскалось на ветру, пахло лавандой.

— Ладно, — сказала она. — Прачечная всё равно нужна. Но сегодня получилась красота.

Бобс согласно муркнул.

***

Тобиас обнаружился на пристани. Как всегда, чинил сети, сидя на перевёрнутой лодке, и посматривал на море. Его ловкие пальцы знали своё дело: челнок быстро мелькал в воздухе, стягивая ячейки крепким ткацким узлом.

— А, барышня, — сказал он, завидев Лангри. — С утречком.

— С утречком, — кивнула Лангри. — Я по делу.

— А то как же. Завсегда по делу, — усмехнулся Тобиас. — Молодёжь нынче просто так не ходит. Чай не пьёт, пирогов не печёт. Только дела делает.

Лангри пропустила намёк мимо ушей.

— Вы не передавали мою записку тому магу? Ивару?

Тобиас перестал плести. Посмотрел на неё внимательно.

— Передавал, барышня. Вчера вечером отнёс в гостиницу.

— И?

— И нет его. Съехал он.

Лангри медленно моргнула.

— Съехал?

— Утром сегодня хватились, а комната пустая. Ключ вдове Лунд вернул, заплатил за три дня вперёд — и фьють! — Тобиас покачал головой. — Нелюдимый человек, всё в комнате своей сидел. Я его всего раз и видел, когда он приехал.

Лангри молчала.

— Вы не расстраивайтесь, — сказал Тобиас. — Маги, они своенравные. Сегодня здесь, завтра там. Глядишь, и вернётся ещё.

— Не вернётся, — сказала Лангри. Она в этом нисколько не сомневалась.

Ивар пришёл за тишиной, а здесь, на маяке его встретило недоверие Лангри. Он почувствовал это и ушёл.

— Ладно, — стараясь не показать огорчения, сказала она. — Тогда ещё одно дело. Мне нужна прачечная.

Тобиас выслушал её сбивчивый рассказ о стиральной доске, выдохшемся порошке и кошачьей шерсти на наволочках, и лицо у него сделалось такое, будто он очень старается не рассмеяться.

— Прачечная, значит, — сказал он. — Ну-у, есть одна. Да вы её хозяйку уже знаете. Вдова Лунд принимает бельё в стирку, берёт недорого. Как новая стирка соберётся, скажите, я к ней снесу.

— Ой, спасибочки, — выдохнула Лангри.

— Да и не за что. — Тобиас снова взялся за челнок. — А вы, барышня, не вешайте нос. Маяк без смотрителя не останется. И без мага тоже.

Лангри сперва хотела спросить, откуда он знает, но передумала. Старики полны сентенций на все случаи жизни.

***

Она вернулась на маяк после обеда.

Бельё уже почти высохло, только самый большой пододеяльник всё ещё хлопал на ветру сырыми углами. Лангри сняла простыни, сложила их в плетёную корзину и понесла в дом.

Бобс, дыбя на загривке шерсть, встретил её на пороге. Хвост его торчал распушенной трубой, а глаза округлились, точно два блюдца.

— Что? — насторожилась Лангри.

Бобс не ответил. Он развернулся и походкой опасного хищника, вышедшего на охоту, направился в гостиную, всем своим видом показывая: «Иди за мной, сейчас такое увидишь».

Лангри пошла. И увидела...

В гостиной, на её любимом кресле, обитом тёмно-зелёным плюшем, сидела девушка.

Вальяжно, надо сказать, сидела, развалившись, закинув ногу на ногу, и листала дедов дневник, который Лангри оставила на столе.

— Вы кто? — спросила Лангри.

Девушка подняла глаза.

Коротко стриженные чёрные волосы торчали в разные стороны, словно она только что встала с постели и даже не причесалась. Судя по острому лисьему личику с россыпью веснушек на носу, ей было лет восемнадцать, вряд ли больше. Ярко-зелёные глаза смотрели с нагловатым прищуром.

На ней была слишком лёгкая для здешнего климата куртка и короткая юбка. Эпатажные сапоги с затейливыми магическими пряжками, явно великоватые своей хозяйке, стояли рядом с креслом. На ногах у девушки были надеты толстые носки, связанные из деревенской пряжи.

Лангри поймала себя на том, что уже пару секунд разглядывает эти полосатые носки, пытаясь свести воедино весь образ. Стряхнув внезапное оцепенение, она взглянула на незваную гостью в упор, ожидая объяснений.

— Я по объявлению, — сказала девушка. — А вы, значит, Лангри. Хозяйка маяка.

В её голосе звучало некоторое сомнение.

— Да, я тут хозяйка. — Лангри медленно опустила корзину с бельём на пол. — И я не давала вам разрешения трогать мои вещи.

— Вы про дневник? — Девушка небрежно захлопнула тетрадь и отбросила её на стол. — Я не читала, только посмотрела. Красивый у вашего деда почерк. Старомодный.

Она сунула ноги в сапоги, встала, и тут только Лангри заметила, как она напряжена. Вся эта вальяжность и нарочитая развязность были всего лишь панцирем, под которым пряталась испуганная душа.

— Меня зовут Лисьен, — сказала девушка. — Я боевой маг. — Она выдержала паузу, ожидая реакции, но не дождавшись, продолжила: — Бывший.

— Бывших боевых магов не бывает, — сказала Лангри.

— Бывает, когда тебя вышвыривают за профнепригодность. — Лисьен криво усмехнулась. — Сказали, характер скверный, с коллективом не уживаюсь, указания руководства игнорирую. И вообще, молодая ещё, зелёная, десять раз подумать надо было, прежде чем брать.

— И поэтому вы решили, что я возьму вас на маяк?

— Я умею работать с артефактами, — отчеканила Лисьен, словно зачитывала вызубренный урок. — Три года практики в ремонтном цехе. Две благодарности за восстановление особо сложных образцов. Один выговор за самовольную модернизацию табельного оборудования.

— Модернизацию? — Лангри недоверчиво вздёрнула бровь.

— Я улучшила скорострельность в полтора раза, — сверкнула глазами Лисьен. — А они сказали, нарушение регламента. Плевать. Умею, короче.

Бобс, до этого наблюдавший за их разговором с подоконника, спрыгнул вниз и неторопливо подошёл к Лисьен. Обнюхал её сапоги, потом поднял голову и посмотрел ей прямо в лицо.

Лисьен замерла.

Кот смотрел долго. Лисьен не отводила глаз, но Лангри видела, как напряглись её плечи, а тонкие пальцы сжались в кулаки. Она старалась держаться, но тревога, клокотавшая в ней, то и дело подступала очень близко.

— Он у вас... такой умный, — пробормотала Лисьен.

— О да, — негромко отозвалась Лангри, боясь спугнуть то незримое, что происходило сейчас между Лисьен и Бобсом. — Он у меня много кого раскусил.

Лисьен не ответила.

Наконец кот удовлетворённо муркнул и потёрся о ногу девушки, оставляя на её дорогих сапогах клочья рыжего пуха.

— Предатель, — сказала Лангри.

Бобс даже ухом не повёл.

***

Лисьен осталась пить кофе.

Лангри налила ей в ту самую чашку с незабудками, и «бывший боевой маг» обхватила её ладонями так же, как недавно Ивар. Только у Ивара пальцы были сильные и спокойные. А у Лисьен пальцы дрожали.

— Сколько вам лет? — спросила Лангри.

— Восемнадцать, — мгновенно ответила Лисьен, не моргнув глазом.

— Сколько на самом деле?

Лисьен отчаянно вцепилась в чашку.

— Семнадцать будет через месяц, — пробурчала она и вскинула дерзкие глаза. — Но я сдала экзамен на боевого мага в шестнадцать. С отличием сдала. А они...

— А они сказали, что характер скверный, — закончила за неё Лангри. — Я помню.

— И вовсе я не скверная, — вдруг сказала Лисьен. — Я просто не умею... что им нужно.

Она не договорила. Отвернулась к окну, делая вид, что рассматривает море.

Лангри смотрела на её острые лопатки, торчащие под тонкой курткой, на короткие, неровно стриженные волосы — похоже, девчонка сама их резала, чем попало и как попало; на веснушки, которые, вопреки канонам красоты, не делали её симпатичнее, а, наоборот, подчёркивали болезненную бледность.

— Где вы живёте? — спросила Лангри.

— Нигде. — Лисьен пожала плечами. — Вчера в портовом сарае ночевала. Там сено есть, тепло.

— А едите что?

— Рыбу. — Лисьен брезгливо скривилась. — Фу-у. Терпеть её не могу. Но чайки дуры вообще, у них всегда можно отнять.

Она сказала это будничным тоном, будто речь шла о самом обычном деле, будто отнимать еду у чаек — нормальная практика для семнадцатилетней девочки.

Бобс-предатель, устроившийся у неё на коленях, утробно заурчал.

— Вы не подходите, — сказала Лангри.

Лисьен замерла. Чашка в её руках дрогнула.

— Я...

— У вас нет опыта. Три года в ремонтном цехе — это не двадцать три года практики. Вы даже не знаете, с какой стороны подходить к магическому маяку такого уровня сложности.

Лисьен молчала. Зелёные глаза сделались огромными и совсем не дерзкими.

— И вы ещё ребёнок, — добавила Лангри. — Вам нужно учиться, а не работать. Искать нормальное место, с жильём и питанием, а не ночевать в сараях.

— У меня нет... — начала Лисьен.

— И ещё, — перебила Лангри. — Вы не умеете просить помощи.

Лисьен смотрела на неё, не сводя глаз. Бобс мурлыкал.

— Потому что, — сказала Лангри, — если бы умели, вы бы не сидели в моём кресле с видом «я тут хозяйка», а сказали бы с порога: «Я Лисьен, мне семнадцать, меня выгнали, я замёрзла и хочу есть. Возьмите меня на работу».

Повисла тишина.

— Возьмите меня на работу, — хрипло сказала Лисьен. — Пожалуйста. Я замёрзла и хочу есть.

— Кофе уже пьёте, — с улыбкой заметила Лангри. — Есть будете рыбу.

— Я же сказала, терпеть её не могу!

— Значит, будете терпеть. В сарае с чайками было вкуснее?

Лисьен шмыгнула носом. Вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Рыбу так рыбу.

Бобс довольно зажмурился.

— Условия такие, — продолжила Лангри. — Вы работаете на маяке три месяца, это испытательный срок. Я плачу вам едой, жильём и небольшой суммой на личные нужды. За это вы, во-первых, учитесь. Я найду вам учебники и буду спрашивать теорию каждый вечер. Если через три месяца вы не сможете отличить линзу Френеля от обычного увеличительного стекла, вы уволены. Во-вторых, вы не применяете боевую магию. Нигде. Никогда. Даже если очень хочется, даже если чайки достали.

— А если кто-то нападёт? — насупилась Лисьен.

— Здрасьте. Кто на вас нападёт на маяке? — устало спросила Лангри. — Бешеная камбала? Дух моря? Он старше нас всех вместе взятых, ему плевать на вашу скорострельность.

Лисьен хотела возразить, но передумала.

— В-третьих, — сказала Лангри. — Вы не врёте. Ни мне, ни себе. Если что-то не получается, говорите. Если страшно, говорите. Если кажется, что я старая дура и ничего не понимаю в жизни, говорите тоже, но вежливо.

— Вы не старая, — буркнула Лисьен. — И точно не дура.

— Это я и без вас знаю, — отрезала Лангри. — В-четвёртых, Бобса не обижать.

Лисьен посмотрела на кота, который уже свернулся калачиком у неё на коленях и блаженно щурился.

— А если он сам обидит?

— Сам он обидит только мышь, — сказала Лангри. — И то если она первая начнёт. С вами он будет джентльменом.

Бобс открыл один глаз, посмотрел на хозяйку с выражением «не наговаривай» и снова зажмурился.

— Всё? — спросила Лисьен.

— Всё.

— Я согласна.

Лангри вздохнула.

— Тогда идёмте. Покажу вашу комнату.

Она поднялась, взяла корзину с бельём и направилась к лестнице. Лисьен вскочила, едва не сбросив кота, и засеменила следом.

Бобс, оставшись в одиночестве, возмущённо мяукнул. Потом принялся когтить кресло, но это ему быстро надоело, и он с гордым видом направился на кухню — дожидаться разделки рыбы, которая, как он чуял всеми своими вибриссами, уже не за горами.

***

Едва переступив порог маленькой комнаты на втором этаже, Лисьен восхищённо ахнула. Из мебели тут были только узкая кровать, старый платяной шкаф да письменный стол у окна, но после портового сарая это выглядело настоящей роскошью, о чём она радостно сообщила Лангри, не успев толком осмотреться. На подоконнике ютился горшок с давно засохшей геранью.

— Здесь жили... — начала Лангри и осеклась.

Она не знала, кто здесь жил. Айлин? Дед? Отец, когда был маленьким?

— Здесь жил кто-то из ваших, — закончила Лисьен. В её голосе не было вопроса.

— Да, — благодарно кивнула Лангри.

Лисьен подошла к окну, провела пальцем по сухим стеблям.

— Я её вылечу, — сказала она. — Герань живая, я чувствую. Мне от неё кончики пальцев колет.

— Вы умеете работать с растениями?

— Не умею, — честно сказала Лисьен. — Но научусь. Тут же учебники будут.

Она обернулась. Впервые за всё время её лицо было открытым, без забрала напускного цинизма.

— Спасибо, — просто сказала она.

Лангри кивнула и потянула вверх ворот свитера.

— Рыба в чулане, — сказала она. — Чистить умеете?

— Нет. Я её прямо целиком, в чешуе запекала. В глину, и на угли...

— Неординарный опыт выживания, — медленно проговорила Лангри, стараясь не показать смятения. — Здесь костра нет, но есть духовка и печь. Так что научитесь.

Лисьен шмыгнула носом и вдруг улыбнулась. Улыбка у неё оказалась совсем детская, с ямочками на щеках.

— А можно мне сначала чай? — спросила она. — С сахаром?

— Можно с сахаром, — улыбнулась Лангри. — Можно с вареньем. А ещё можно с сахаром и творожным пирогом. Если вы, конечно, умеете печь.

Лисьен мгновенно сдулась.

— Я не умею печь, — призналась она. — Я вообще готовить не умею. Только взрывать умею и чинить.

— Пирог взрывать не надо, — строго сказала Лангри. — Пирог надо любить и уважать, тесто не терпит спешки.

— Я не буду спешить, — тихо ответила Лисьен. — Да мне и некуда... Меня никто не ждёт.

Она сказала это так бесхитростно, будто быть никому не нужной — естественное состояние, как дождь или ветер.

— Значит, будете ждать пирог, — сказала Лангри. — Часа полтора. Ну, а пока пейте чай. Сахар и варенье в верхнем шкафчике.

Лисьен выбежала из комнаты быстрее ветра. Её сапоги загрохотали по лестнице, точно табун маленьких, очень решительных лошадей.

Лангри осталась одна.

Она подошла к окну, взяла в руки горшок с засохшим цветком.

— Ну что, — потрогав сухие стебли, сказала она герани. — Будем оживать.

За окном синело море. Ветер трепал бельё на верёвках, пододеяльники вздувались парусами.

Когда она спустилась на кухню, Лисьен сидела за столом, прихлёбывала сладкий чай и честно пыталась распутать бечёвку на пакете с рыбой. Бечёвка не поддавалась. Бобс сидел рядом, неотрывно следил за процессом и заинтересованно помахивал хвостом.

— Давай сюда, — сказала Лангри.

Лисьен послушно протянула пакет. Пальцы после стирки всё ещё плохо слушались, бечёвка поддалась с третьей попытки. Лангри извлекла из промасленной бумаги плотную тушку лосося. Тобиас как чувствовал, побаловал царским подарком.

— Смотри, — сказала она. — Рыбу чистят от хвоста к голове, чешую снимают под острым углом. Жабры вырезают обязательно, если оставить, будет горчить.

Она провела ножом, и чешуя веером разлетелась в стороны. Бобс проводил чешуйки взглядом.

— Понятно? — спросила Лангри.

— Не очень, — честно сказала Лисьен. — Но я запомню.

— Запоминать мало, — усмехнулась Лангри. — Надо делать.

Она протянула нож.

Лисьен взяла его так осторожно, точно это был боевой артефакт без предохранителя. Неуверенно провела по рыбе.

— Хуже, чем я, — констатировала Лангри. — Но у меня было три недели практики. У тебя будет больше.

Лисьен подняла на неё удивлённые глаза.

— Вы три недели назад тоже не умели?

— Я три недели назад вообще ничего не умела, — приподняла плечи Лангри. — Раньше все свои бытовые вопросы я закрывала магически. Ну, или же за деньги. А здесь... — она развела руками. — Спички, стиральная доска, заноза, печь, которая дымит. Осваиваюсь потихоньку.

Лисьен молчала. Потом снова взялась за нож.

— А почему? — спросила она, не поднимая глаз. — Почему вы здесь?

Лангри долго смотрела в окно.

— Потому что меня сюда отправили, — сказала она наконец. — Здесь безопасно.

— А там, откуда вы, небезопасно?

— Там война, — сказала Лангри. — Большая война. Самая тяжёлая на памяти магиков.

Лисьен перестала чистить рыбу.

— Я слышала об этой войне, — тихо сказала она. — В корпусе говорили, что скоро призовут всех, у кого есть хоть капля боевого опыта. Даже бывших.

— Поэтому ты здесь, — сказала Лангри.

— Поэтому я здесь, — кивнула Лисьен. — Я не хочу на войну, я не умею убивать. Я умею чинить, но им нужны не чинильщики.

Она снова провела ножом, на этот раз увереннее.

— Я в три года осталась одна, — сказала она. — Родители ушли в прорыв и не вернулись. Меня определили в интернат, потом в школу при корпусе. Думала, вот стану лучшей, меня будут любить. Я стала лучшей. Меня не полюбили.

— Любовь не зарабатывают, — сказала Лангри. — Её или дают просто так, или не дают никогда.

— А вам давали?

Лангри помолчала.

— Давали, — негромко проговорила она. — Родители. У меня было счастливое детство. Потом бабушка. И ещё один человек.

— Где он сейчас?

— Там. — Лангри махнула рукой в сторону окна, за которым плескалось синее море. — На войне. Или готовится к войне. Я не знаю. Здесь нет связи с ним.

Лисьен отложила нож. Рыба была почищена: кривовато, с остатками чешуи на хвосте, но для первого раза вполне неплохо.

— Вы по нему скучаете? — спросила Лисьен.

Лангри долго не отвечала.

— Скучаю, — обронила она наконец. — Очень скучаю. Но это не имеет значения.

— Почему?

— Потому что скучать — это не причина. Не причина возвращаться, не причина оставаться, не причина что-то менять. Скучать — это просто чувство. Оно никого ни к чему не обязывает.

Лисьен кивнула. Она, кажется, понимала.

***

После ужина, когда Лисьен ушла обживать свою комнату, а Бобс наконец получил отварную рыбу и теперь блаженно дремал на лежанке, Лангри достала из буфета муку.

Она не пекла почти полгода, с тех самых пор, как уехала из Лиссе.

Ей вспомнились слова бабушки Эрсы: «Творожный пирог — это мука, творог, яйца и чуточку души. Если души нет, лучше даже не начинать».

Лангри разбила яйца в миску, добавила сахар, размешала венчиком. Руки помнили каждое движение: сколько муки, сколько масла, сколько ванили на кончике ножа.

Она месила тесто и думала об Эрсе. Вспоминала, как бабушка стояла у печи в своём неизменном фартуке, выпачканном мукой, и напевала что-то старинное, тягучее, на языке, которого Лангри так и не выучила. По субботам в их доме всегда пахло сдобой. Ещё с тех времён корица и ваниль стали для Лангри запахами дома, где любят.

— Я тут, ба, — тихо сказала она, раскатывая тесто. — У меня теперь свой дом. И маяк. И девчонка одна, совсем зелёная, которую выгнали за скверный характер. Ты бы её полюбила. Ты всех любила, у кого характер скверный.

Тесто послушно ложилось в форму.

— Не знаю, что мне делать с маяком, — призналась Лангри. — Я не маг, я никогда не чинила артефакты. Дед, наверное, разочаровался бы во мне.

Она засыпала желтоватый творог сахаром, добавила яйцо и ваниль.

— Но ты, ба, ты бы сказала: «Дурочка ты, Лангри. Маяк это не магия. Маяк это свет. А свет можно зажечь и без волшебства, было бы чему гореть».

Выложив творожную начинку на тесто, разровняла ложкой.

— Вот я и разгораюсь, — сказала она. — Помаленьку.

Пирог отправился в духовку.

Лангри вытерла руки о полотенце и села ждать.

***

Она сидела на кухне, смотрела, как за холодным стеклом сгущаются сумерки, и слушала, как потрескивают дрова. Где-то наверху скрипнул матрац: Лисьен ворочалась с боку на бок, привыкала к новой постели. Бобс, учуяв запах выпечки, приоткрыл один глаз, но вставать не стал, только довольно вздохнул и снова провалился в сон.

Пирог удался: высокий, с золотистой карамельной корочкой и чуть треснувшим верхом. «Правильный пирог всегда немного трескается, потому что ему тесно от счастья». Эрса была бы довольна внучкой.

Лангри достала его из печи, поставила остужаться на подоконник. Тёплый запах творога и ванили поплыл по кухне, смешиваясь с ароматом свежих после стирки простыней.

Скоро она отрежет большой кусок Лисьен. И себе отрежет. А завтра Тобиасу отнесёт, потому что старик одинокий и сладкое любит, хоть и ворчит, что ничего ему не надо.

А пока что — просто посидит, глядя на маяк, который всё ещё молчит.

— Зажгу, — пообещала Лангри. — Обязательно зажгу. Только разберусь сперва, чем.

Маяк молчал. Странно было ожидать от него ответа, но Лангри всё же ждала.