Глава 11. Тот, кто ушёл навсегда

Шестерни стали наваждением.

Лангри просыпалась и засыпала с мыслью о них. Они снились ей по ночам: медные, тяжёлые, с идеальной резьбой, которую могли выточить только гномьи мастера. Во сне шестерни вращались, сцеплялись друг с другом, и маяк горел так ярко, что слепило глаза и зажигало душу.

А утром она просыпалась в сером тусклом мире, где фонарь молчал, а регулятор «Карстен» лежал на столе в гостиной, разобранный на сотню деталей, и безучастно ждал.

— Гномы... — развёл руками Тобиас, когда она пришла к нему в пятый раз за неделю. — Барышня, я же говорил: старый Бьорн уехал. Куда, не знаю. А других мастеров в округе нет.

— Значит, надо ехать к тому, кто знает, где сейчас Бьорн, — Лангри запустила руки в глубокие карманы овчинного полушубка. Пальцы зябли неимоверно.

Старик окинул её взглядом, в котором так и читалось: «Ох, барышня-барышня, милый цветок юга...»

— Это неблизко. Да и погода сейчас... не располагает к путешествиям.

— Здесь располагающей погоды, кажется, вообще не бывает. Я уже всё решила, я поеду. С вами или без вас, — Лангри решительно шмыгнула носом.

Тобиас снял шапку, почесал затылок.

— Упрямая вы, вот прямо как надо упрямая, — сказал он после небольшой паузы. — Я ж знал, что вы такая, когда впервые увидел. Дед ваш был такой же.

— Это комплимент?

— Это факт. — Он вздохнул. — Добро. Есть у меня один знакомый гном. Не мастер, но может знать, где мастера искать. Он в Торхейме живёт, это в четырёх часах пути на север, если с попутным ветром повезёт.

— Когда отплываем?

Тобиас внимательно посмотрел на неё.

— Вы хоть понимаете, что гномы чужаков не жалуют? Тем более сейчас, когда война у самого порога.

— Понимаю, — Лангри смотрела прямо и спокойно.

— И всё равно поедете?

— Всё равно поеду. Мне нужны шестерни. Мне уже снятся они каждую ночь. Я так скоро свихнусь, знаете ли.

Тобиас хмыкнул.

— Не свихнётесь, барышня. У вас порода крепкая, — сказал он. — Так порешим: завтра на рассвете отплываем. Не опаздывайте, море никого не ждёт.

Лангри вернулась на маяк затемно. Лисьен сидела на кухне, обложившись учебниками, чертила в тетради. Бобс дремал у неё на коленях, расслабленно свесив мощные лапы.

— Я уезжаю, — сказала Лангри, — завтра на рассвете. На три дня, может, дольше.

Лисьен подняла голову.

— Куда?

— В Торхейм. К гномам.

— Я с вами.

— Нет, даже не думай.

— Я могу пригодиться, — поспешно проговорила Лисьен. — Я с артефактами работала, я с гномами общалась. У меня есть опыт.

— У тебя есть три года в ремонтном цехе и выговор за скверный характер, — сказала Лангри. — А ещё ты моментально простываешь. Ты остаёшься на маяке.

Лисьен хотела возразить, но Лангри остановила её взглядом.

— Присмотри за домом, — сказала она. — У тебя теперь есть герань, ты сама её приручила. А Бобс? Ты же не хочешь, чтобы он похудел, пока мы будем гоняться за гномами? К тому же нужно просмотреть и за Элианом, когда он появится.

— А если он не появится?

— Появится, — усмехнулась Лангри. — Он не может не появиться.

Лисьен помолчала, раздумывая. Идея насчёт возвращения Элиана ей явно пришлась по душе.

— Хорошо, — пробормотала она. Потом, после паузы, добавила уже громче: — Но если вы не вернётесь через неделю, я поеду вас искать, так и знайте!

— Конечно, поедешь, ничуть не сомневаюсь. Но я вернусь.

— Обещаете?

Лангри посмотрела на маяк, темнеющий за окном.

— Обещаю, — ответила она. — Словно я могу сказать что-то другое.

Ночью Лангри опять не спала.

Достала дедовы дневники, раскрыла на первой попавшейся странице, как будто хотела погадать наудачу по книге. И провалилась в прошлое.

«Сегодня Эрик сказал, что хочет учиться в Академии. Я спросил: зачем? Он ответил: чтобы стать боевым магом. Я не нашёлся, что сказать. Просто смотрел на него и думал: где я ошибся?»

Лангри перевернула страницу.

«Айлин говорит, что я слишком давлю на него. Что у мальчика должно быть право выбора. Я спросил: а у меня было право выбора? Меня никто не спрашивал, хочу ли я стоять на этом маяке до конца жизни. Я просто встал — и стою. Потому что это дело, потому что кто-то должен. Она сказала: „Ты стоишь, потому что любишь это“. Я промолчал, не знал, что ей ответить».

Лангри читала, и с каждой строкой ей становилось всё неуютнее.

«Эрик уезжает через месяц. Сказал ему: если ты выберешь Академию, не буду тебе помогать ни деньгами, ни связями, ничем. Он посмотрел на меня так, будто я ударил его по лицу. Я надеялся, он передумает, но только ещё больше отвратил от себя сына».

«Он уехал вчера. Айлин не разговаривает со мной. Я сидел в фонарной комнате всю ночь, смотрел на свет и думал: ради чего я держал этот маяк столько лет? Ради того, чтобы мой сын ненавидел меня за то, что я его люблю?»

«Сегодня заметил, что линзы потускнели. Надо будет протереть. Или не надо. Какая разница?»

Лангри спрятала дневник под подушку, словно это могло успокоить разбуженные семейные тайны.

Она думала об отце, который ушёл так рано, что она уже опередила его почти на жизнь. Но всё её детство он был ей лучшим отцом из возможных, и его тёплые руки пахли медью и озоном, и она никогда ничего не боялась, пока он был рядом.

До сих пор она не знала, что он ушёл из дома не просто учиться. Он ушёл, потому что его поставили перед выбором. А отец не благословил его — отверг.

— Папа, — сказала Лангри в тишину. — Почему ты никогда не рассказывал?

Отец не отвечал. Он был слишком далеко: в другом мире, в другой жизни, в другой смерти.

Остались только записи в дневнике деда.

«Эрик прислал письмо. Пишет, что учёба идёт хорошо, что преподаватели хвалят его способности. Деньги, которые я не дал, он заработал сам. Гордится этим. А я не знаю, гордиться мне или стыдиться».

«Айлин шьёт по ночам. Думает, я не замечаю. Она отсылает ему выручку, он возвращает. Каждую монету, до последней. Она плачет, прячет письма в шкатулку и делает вид, что ничего не случилось. Я делаю вид, что не вижу».

«Сегодня маяк погас на три минуты. Просто взял и погас. Я ничего не мог сделать. Стоял и смотрел, как гаснет свет, и думал: вот так же гаснет человек, когда из него уходит жизнь. Потом зажёг снова. Но свет уже не тот».

Лангри почувствовала, как трепыхнулось сердце.

«Свет уже не тот».

Сначала она подумала, что дед говорил о яркости лампы. О том, что линзы запылились, кристаллы износились, а механизм требует замены. Но потом поняла, Эрхар говорил вообще не о маяке, а о себе.

«Мне снится Эрик. Маленький, лет пяти. Он сидит на верхней площадке лестницы и смотрит на фонарь. Я спрашиваю: „Что ты там видишь?“ Он отвечает: „Свет. Ты же его зажигаешь, да?“ Я говорю: „Да“. Он улыбается и говорит: „Значит, ты держишь небо“. Я просыпаюсь и долго не могу понять, где сон, а где явь. Наверное, это и есть ад — не знать, где ты на самом деле».

«Айлин сегодня спросила: „Ты его простил?“ Я не ответил. Она сказала: „Эрик не просит прощения, ведь за ним нет вины. Он просто ждёт, когда ты перестанешь его наказывать“. Я промолчал, потому что не знаю, как перестать. Я уже не понимаю, за что наказываю его и себя».

«Маяк гаснет всё чаще. Я вызывал мастера из города, он сказал — регулятор износился, нужны новые шестерни. Не стал заказывать. Пусть работает как есть. Какая теперь разница?

А потом она прочла запись, от которой её сердце сжалось.

«Айлин сегодня ушла во сне. Просто не проснулась... Я похоронил её возле маяка, где росли её любимые фиалки. Наверное, она бы хотела уйти в лодке по морю, но как я мог остаться совсем без неё? Маяк не горел всю ночь».

Лангри вернула дневник под подушку.

Она сидела в темноте, смотрела на мерцающий вдали маяк и думала о деде, которого никогда не знала. Думала о его любви, которая была обронена в тигель долга и переплавлена в горчайшую обиду, и о его обиде, которая застыла непробиваемой стеной, заслонив от него свет. Думала о его сыне, который ушёл и не вернулся, и о его жене, маленькой стойкой женщине, которая шила по ночам одежду на продажу, чтобы помочь мальчику, не принимающему помощь. А потом она умерла от горя, но муж не отпустил её в хорошую смерть.

Во всём этом было так много горечи, что хотелось кричать. Они были её прошлым, а она — их неотъемлемой частью.

— Ты ни на минуту не переставала его любить, — прошептала Лангри, глядя на фотографию Айлин. — Даже когда Эрик уехал, даже когда возвращал деньги. Даже когда Эрхар запретил произносить имя сына.

Айлин молчала. Её тёмные глаза смотрели вдаль, за горизонт, где однажды скроется лодка, увозящая её сына.

«Эрик не любит фотографироваться. Весь в отца».

Лангри провела пальцем по стеклу.

— Ты его ждала, — сказала она. — Всю жизнь ждала, а он не вернулся.

Айлин счастливо улыбалась. У неё не было других ответов.

Утром Лангри собрала сумку.

Сонная Лисьен стояла на крыльце, кутаясь в толстый клетчатый плед, и делала вид, что ей не холодно, не страшно и вообще она ни капельки не волнуется.

— Бобса кормить два раза в день, — сказала Лангри. — Герань поливать раз в три дня, не чаще. Элиану, если придёт, скажи, что регулятор на столе и чертежи в синей папке.

— Я знаю, — сказала Лильен. — Я всё знаю.

— Я вернусь через три дня.

— Я знаю.

Лангри помолчала.

— Не взрывай дом, — сказала она и улыбнулась.

— Не обещаю, — буркнула Лильен, пряча повлажневшие глаза.

Лангри вздохнула и обняла её.

Коротко, неловко — она никогда не умела делать это правильно. Но Лисьен тут же прильнула к ней, как прижимаются к единственному источнику тепла в холодном мире, и Лангри вдруг поняла, что всё-всё сделала правильно.

— Я вернусь, — повторила она. — Обещаю.

— Знаю, — пробормотала Лисьен, уткнувшись в её плечо. — Я же сказала: знаю.

***

Лодка отчалила.

Это был не привычный ялик, на котором Тобиас обычно возил её через пролив. Сегодня они вышли на баркасе, старом, видавшем виды, но с крепкими бортами и короткой мачтой, на которой сейчас, при безветрии, печально висел свёрнутый парус. На корме тихо пофыркивал движок — гномьей работы, судя по тяжёлому кряжистому силуэту и обилию медных трубочек, торчащих во все стороны. Тобиас похлопал его по боку, когда заводил, и с гордостью подтвердил: «Это тоже старый Бьорн собирал, таких теперь не делают».

Сейчас мотор работал ровно, только иногда чихал и выпускал колечки сизоватого дыма, но Тобиас не обращал на это внимания — привык.

Сам он сидел у руля, поглядывая на компас, изредка поправляя курс. Ставить парус сегодня так и не пришлось — ветра не было, но мотор уверенно тянул баркас. Лангри сидела и смотрела, как туман стелется по воде, скрывая берег, скрывая маяк, скрывая всё, кроме серого неба и серого моря.

— Ничего, — сказал Тобиас, заметив её взгляд. — Скоро вернёмся. Маяк никуда не денется.

Лангри кивнула и укуталась плотнее толстым широким шарфом, накинутым поверх овчинного полушубка. Впереди был Торхейм, гномьи горы и шестерни, без которых свет не зажечь.

— Дед ваш, — сказал вдруг Тобиас. — Он ведь после отъезда сына сам не свой стал...

Лангри взглянула на него.

— Мне показалось по записям, он всегда нелюдимым был. Вы его другим знали?

— Кто ж его не знал, — усмехнулся Тобиас. — Шестьдесят лет он на маяке стоял. Я ещё мальчишкой был, когда он наследство принял. Помню, молодой совсем, весёлый... Айлин его из окна кликала, а он с лестницы кричал: «Сейчас, солнце, только линзы протру!» — и не уходил, пока каждую пылинку не сгонит.

Он покачал головой.

— А как Эрик уехал, перестал улыбаться. И маяк... маяк тоже потускнел. Раньше его за сорок вёрст видно было, горел звездой яркой, путеводной. А перед смертью Эрхара еле теплился...

— Почему вы мне раньше не рассказали? — спросила Лангри.

— А зачем? — Тобиас пожал плечами. — Вы и так свою ношу тащите. Зачем вам ещё и чужая?

— Какая же она чужая? — удивилась Лангри. — Это моего деда, моего отца, бабушки моей, которая каждую ночь шила одежду, чтобы помочь сыну. Это всё моё.

Тобиас молчал.

— Я не знала их, — сказала Лангри. — Но они мои, и эта боль моя. И маяк — мой.

Она посмотрела в ту сторону, где за туманом скрывался берег.

— И я зажгу этот свет, даже если мне придётся объехать всех гномов семи магических миров.

Тобиас усмехнулся.

— Ага, — сказал он. — Я ж говорил: упрямая.

Лангри всю дорогу думала о деде, который любил маяк больше сына — или просто не умел любить иначе, кроме как требовать, чтобы сын продолжил его жизнь. Она думала об отце, который ушёл, потому что не мог иначе, и, наверное, каждую ночь смотрел в сторону моря, надеясь увидеть свет. Думала об Айлин, разрывающейся между мужем и сыном, шьющей по ночам, прячущей письма в шкатулку, улыбающейся на фотографиях и не получающей ответов даже в дневниках мужа.

«Айлин сегодня спросила: „Ты его простил?“ Я не ответил».

— Он так и не простил, — прошептала Лангри. — Ни сына, ни себя.

Волны били в борт лодки.

— Но я прощу, — сказала она. — За всех.

***

Торхейм встретил их порывистым ветром и стылым гранитом набережной.

Город гномов будто бы рос буквально из скал, выбитый неутомимыми кайлами из каменного чрева горы. Узкие улочки, петляющие между домов из тёмного базальта, напоминали выпирающие вены на старческой руке. Дома лепились друг к другу так тесно, что ветер между ними едва трепыхался — впрочем, продолжая время от времени порывисто ударяться в окна, словно до последнего не теряя надежды вырваться на простор.

В воздухе тяжело, осязаемо плотно висели запахи: горячего металла, каменного угля, пережжённой руды, въевшиеся за тысячелетия в каждый камень. Здесь всё пропахло окаменевшей вечностью.

Ветер, сбежавший из ловушек тупиков, завывал в ущельях центральных улиц, срывал с голов шапки и колпаки, норовил забраться под одежду. Но даже он казался здесь чужим: поверхностным, не способным проникнуть в те глубины, где ковались пылающие клинки и точились шестерни для ремонта самого мира.

Из распахнутых дверей кузниц вырывались жар и ритмичный грохот молотов, неутомимый, как сердцебиение горы. Гномы сновали по своим делам. Низкорослые, кряжистые, они двигались с уверенностью существ, знающих, что этот город принадлежит им по праву крови.

Лангри поёжилась и плотнее запахнула полушубок.

— Жутковато здесь, верно? — шепнул ей Тобиас и натянул на уши вязаную шапку, давно потерявшую свой истинный цвет. — Как будто гора сейчас проснётся и стряхнёт нас, будто крошки со стола.

— Не стряхнёт, — оглядываясь по сторонам, пробормотала Лангри, хотя уверенности в голосе не было. — Мы быстренько. И вообще, отступать некуда, нам нужны шестерни. А они только здесь.

Через час блужданий по лабиринтам улочек с непроизносимыми названиями они наконец-то разыскали знакомого Тобиаса.

— К Бьорну вам, значит... — выслушав их, прозудел этот низкорослый гном с бородой, заплетённой в три косы. У него оказался высокий, детский какой-то голос, совершенно не подходящий к его основательному, плотно сбитому телу. — Здесь он, куда ему ещё податься. Только теперь заказов не берёт. Старый, говорит, глаза уже не те.

— Мне нужны не заказы, — сказала Лангри. — Мне нужны шестерни для регулятора маяка.

Гном внимательно посмотрел на неё, задумчиво теребя кончик мясистого носа с крупными порами.

— Для какого-такого маяка?

Лангри ответила ему прямым взглядом.

— Для маяка Эрхара. Смотрителя с побережья.

Гном долго молчал, потом покачал головой, увенчанной засаленным колпаком из тёмно-зелёного плюша.

— Вот оно что... Знаю этот маяк, — наконец сказал он. — И Эрхара знал. И отца его, Карстена. Хорошие были смотрители. Свет держали — загляденье. Для мира старались.

— А теперь свет не держат, и миру темно, — сказала Лангри. — Потому что регулятор сломан, а шестерни негде взять.

Гном посмотрел на её руки: на мозоли, которые она натёрла за бесконечные недели стирки и уборки, на ссадины от непривычной работы с инструментами.

— Вы кем Эрхару-то приходитесь, дамочка? — спросил он.

— Внучка я его, — ответила Лангри, благоразумно решив сделать вид, что это обращение её не покоробило.

Гном прищурил и без того узкие глаза. Качнулся с пятки на носок — и едва не кувыркнулся носом в землю. Видно, забыл, что мыски его деревянных башмаков загибались вверх, как лыжные трамплины.

Лангри поспешно отвернулась. Вот только рассмеяться сейчас и не хватало.

— Ладно! — Гном, ничуть не смущённый, притопнул злополучным башмаком. — Отведу вас. Бьорн не берёт заказов, но для внучки Эрхара, может, и сделает исключение.

Она просидела в кузнице Бьорна три часа.

Старый гном ворчал, кряхтел, крутил в руках чертежи, которые привезла Лангри, и качал головой.

— Это ж уйму лет назад делали, — бормотал он. — Я уж и забыл, как такие шестерни точить. Сейчас другие станки, другие допуски, другая сталь. Всё не то.

— А вы попробуйте, — мягко сказала Лангри.

— Попробуйте, — пробурчал Бьорн. — Легко сказать, знаете ли. У меня руки вон как трясутся, куда мне такие тонкие работы.

— У меня тоже трясутся, — сказала Лангри. — И что с того? Глаза боятся, руки делают. Я три месяца назад не умела даже печь топить. А сейчас могу регулятор до винтика разобрать.

Бьорн посмотрел на неё поверх круглых старомодных очков, одна дужка которых была обмотана синей изолентой.

— Ишь ты. И собрать? — спросил он.

— Собрать пока не могу, — призналась Лангри. — Для этого шестерни нужны.

Гном хмыкнул.

— Упрямая, — сказал он. — Ну, чисто как Эрхар. И отец его, Карстен, такой же был.

Он повертел в руках чертёж.

— Через неделю приходите, — буркнул он. — Может, что и выйдет.

Конечно, она пришла уже наутро.

***

Лангри вернулась на маяк через пять дней.

Бьорн сдержал слово. Тяжёлые, пахнущие машинным маслом шестерни лежали в холщовом мешочке, перевязанном бечёвкой.

Лисьен встретила её на пристани, приплясывая не то от холода, не то от нетерпения. Впрочем, Лангри тоже была рада её видеть.

— Я волновалась, — сказала Лисьен и полезла обниматься. — Целыми днями в окошко смотрела да на пристань бегала. Вы обещали три дня, а прошло пять.

— Я шестерни привезла! — ответила Лангри и засияла счастливой улыбкой.

Лисьен посмотрела на мешочек, потом на Лангри.

— Я знала, что найдёте, — сказала она. — Ну ни минутки не сомневалась!

Сидевший у неё на руках Бобс довольно заурчал и встопорщил вибриссы.

***

Вечером Лангри сидела одна в фонарной комнате.

Шестерни лежали на столе рядом с регулятором «Карстен». На днях Лисьен начнёт их устанавливать, и в ближайшее время маяк, возможно, заработает в полную мощь.

А сегодня она просто сидела и смотрела на свет. Он был слабым, едва тёплым. Фонарь работал в четверть силы, как сердце старого уставшего человека.

— Я привезла шестерни, деда, — негромко сказала Лангри. — Твои шестерни. Тот самый мастер, который делал их пятьдесят лет назад, выточил новые. Сказал, что помнит тебя.

Маяк молчал. От фонаря шло лёгкое тепло.

— Твой сын ушёл, — вздохнула Лангри. — И не вернулся. Твоя жена шила по ночам и прятала письма в шкатулку. Ты запретил произносить его имя, но сам писал о нём каждый день.

Она помолчала.

— Я не знаю, простил ли ты его, простил ли себя. Но я здесь. Я твоя внучка, и я пришла.

Она положила руку на холодный металл регулятора.

— Ты держал этот свет шестьдесят лет. Теперь я подержу.

В глубине механизма что-то дрогнуло. Лангри не знала, почудилось ей или нет, но свет стал чуть теплее.