Глава 10. Новое старое имя

В тот день Элиан должен был прийти к девяти утра, как обычно, но появился только к закату.

Сперва Лангри услышала неровные спотыкающиеся шаги на крыльце, потом за дверью кто-то закопошился, вслед за чем несколько раз дёрнул дверную ручку и затих.

Лангри отворила.

На пороге стоял Элиан. Лицо его было бледное, будто присыпанное мукой, растрёпанные волосы торчали во все стороны, а на кафтане не хватало одной пуговицы. Он смотрел на Лангри и, кажется, не видел её.

— Я-а... — он запнулся и громко икнул.

Покачнулся и схватился за косяк, но рука соскользнула. Элиан рухнул бы на пол, если бы Лангри не подхватила его под локоть.

— Да что с вами? — выдохнула она.

Он не ответил. Попытался выпрямиться, и тут Лангри почувствовала кислый тяжёлый смрад перегара, который не выветривается сутками.

Она отшатнулась.

Элиан не шевелился, лишь смотрел на неё глазами человека, который только что осознал, что его раздели догола и выставили на площадь.

— Я... — Его голос сел окончательно. — Н-не хотел.

— Вы пьяны, — утвердительно сказала Лангри.

— Нет. — Он покачал головой. — Уже нет. Это было вчера. Я думал, к утру выветрится. Не знал, что защита...

Он осёкся.

— Защита? — переспросила Лангри.

Элиан молчал. Стоял, прислонившись к косяку, и его тонкие пальцы цеплялись за дерево так, будто от этого зависела жизнь.

— Я ставил полог, — сказал он наконец. — Магический. Он скрывает запах и ещё... кое-что. Давно ставлю, два года уже. Думал, сегодня тоже сработает.

— Но не сработало.

— Я упал. Поскользнулся на пристани, камни сырые.— Он усмехнулся криво и невесело. — Видимо, сбил настройку.

Лангри хранила молчание.

— Во время работы не пью, — сказал Элиан. — Никогда. Я вообще не пью по утрам. Просто вчера был тяжёлый день, и я подумал: одну кружку. Только одну.

— И?

— И не одну, — тихо сказал он. — Как всегда...

Лангри смотрела на него, уже иначе воспринимая и бледность его лица, и тёмные круги под глазами, и руки, которые всё ещё дрожали. Взгляд её на секунду задержался на длинной нитке, оставшейся на месте потерянной пуговицы, без которой кафтан выглядел каким-то... неполным. Впрочем, так оно, видимо, и было — у друидов не водилось случайных вещей, у них каждая деталь дополняла и подпитывала магическую силу.

Она вспомнила его заторможенность, бесконечные паузы в словах, и то, как он двигался, будто продавливал себя сквозь тяжёлую придонную воду.

— Два года? — спросила она.

— Два года, три месяца и... — Он запнулся. — Неважно. Да. Долго.

— И вы, серьёзный маг, ничего не можете с этим сделать?

Элиан посмотрел ей в глаза.

— Я честно пробовал, — сказал он. — Всё, что можно. Закодироваться магически бесполезно, я слишком сильный маг, снимаю любое заклинание за час. К лекарям ходил, они говорят, воля нужна. А у меня воли хватает ровно до первой тяжёлой мысли.

Элиан оторвал руку от косяка. Выпрямился. Сделал глубокий вдох.

— Я уйду, — сказал он. — Вы не обязаны...

— Да, — сухо обронила Лангри. — Безусловно, не обязана. Одну минуту.

Она прошла в дом, открыла ящик буфета и достала кошель. Отсчитала монеты: сто сорок, за шесть дней и за работу с фонарём. Протянула Элиану.

— Здесь за прошедшую неделю, — сказала она. — С запасом.

Элиан замотал головой:

— Нет, я не возьму.

— Возьмёте. Ещё как возьмёте.

— Лангри...

— Берите! — с нажимом проговорила она. — И не приходите больше.

Элиан взял деньги. Долго смотрел на них, потом спрятал в карман кафтана. Коротко кивнул.

— Простите, — сказал он. — Мне правда жаль.

И ушёл.

Лангри стояла в дверях и смотрела ему вслед. Он шёл всё так же медленно, с усилием переставляя ноги, будто передвигался по морскому дну. Тонул и тонул в себе, но никто этого не видел...

Потом Бобс подошёл к её ногам и тихо мяукнул.

— Молчи, — сказала Лангри. — Я всё правильно сделала.

Бобс и молчал. Но смотрел с укором. Этого она ему запретить не могла.

Лангри не спала всю ночь.

Лежала в темноте, смотрела в потолок и прокручивала в голове этот разговор. Его лицо, когда он понял, что защита слетела; пальцы, вцепившиеся в косяк. Его обречённое «простите».

— Он мог соврать, — негромко сказала Лангри потолку. — Сказать, что заболел, что не выспался. Что угодно мог придумать.

Потолок молчал.

— А он не соврал.

Потолку было всё равно.

— И я его выгнала.

Потолок, кажется, вздохнул. А может, это просто тень от ветки метнулась. За окном буянил февральский промозглый ветер, раскачивал сосны, гнал по морю серые пенные буруны.

***

Утром Лангри спустилась в кладовку.

Там, на самой верхней полке, в плетёной корзинке, лежали очень ценные, редчайшие травяные сборы, заготовленные еще бабулей Эрсой. Она сама собирала, сушила, заворачивала в холщовые мешочки и подписывала своим круглым аккуратным почерком.

«От головной боли».

«От бессонницы».

«От тоски».

Лангри перебирала мешочки, читала надписи. Вдыхала густой травный аромат. Пальцы помнили каждую этикетку.

«От страха».

«От злости».

«Для успокоения сердца».

Пальцы её замерли.

«От наваждения. Заваривать крутым кипятком, пить по утрам, месяц. Трава редкая, не трать попусту».

Лангри достала мешочек. Развязала тесёмку, понюхала.

Сухая полынь. Зверобой. Мята. Что-то горькое, терпкое. Незнакомое. Но бабуля знала, что делала.

Лангри вздохнула. Магия в ней спала беспробудно и глубоко, как январский медведь в берлоге, и она не знала, проснётся ли её дар вообще когда-нибудь.

Но... «Иногда магия не в заклинаниях, девочка. Иногда магия это просто пучок травы и чьи-то добрые руки».

Лангри отсыпала половину в чистый холщовый мешочек и затянула тесёмку. Написала на клочке бумаги: «Заваривать крутым кипятком. Пить по утрам. Минимум месяц. Отнеситесь серьёзно».

***

Тобиас взял мешочек без своих обычных прибауток.

— Друиду вашему передать? — только и спросил он.

Лангри кивнула.

— Скажете что-нибудь?

Лангри пожала плечами.

— Нечего говорить.

Тобиас посмотрел на неё поверх очков.

— Ага, — сказал он. — Ясно.

Он убрал мешочек во внутренний карман куртки и зашагал к лодке.

— Тобиас, — окликнула Лангри.

Старик обернулся.

— Скажите ему... — Она запнулась. — Скажите, пусть пьёт каждый день, обязательно без пропусков. Сбор редкий, не тратить попусту.

Тобиас кивнул.

— Скажу, барышня. Не волнуйтесь.

Лодка отчалила. Лангри стояла на пристани и смотрела, как весла режут воду.

— Вовсе я не волнуюсь, — сказала она вслух.

Чайки заорали с такой издёвкой, будто не поверили ни единому слову.

***

Прошло три дня, как Тобиас увёз мешочек с травой.

Лангри не спрашивала, передал ли. Тобиас не говорил. По утрам по-прежнему привозил рыбу и почту, по вечерам — забирал пустые ящики из-под провизии. Иногда косился на Лангри поверх очков, но молчал.

Она тоже молчала.

Лисьен, почуяв неладное, притихла. Она больше не упоминала Элиана за ужином, не спрашивала, когда он вернётся, и не пыталась оптимизировать духовку. Вместо этого сосредоточенно штудировала дедовы дневники, делала пометки в тетрадке и каждое утро поливала герань, которую переселили на кухню, потому что здесь было тепло и больше света.

Герань, вопреки всем законам природы и ботаники, выпустила ещё три новых листа и тонкий стебелёк соцветия.

— Я же говорила, — сказала Лисьен, заметив взгляд Лангри. — Она живая. Просто ждала.

Бобс сидел на подоконнике рядом с цветком и смотрел на море. Чайки орали, ветер, влетая в приоткрытое на проветривание окно, трепал его распушившийся к зиме «воротник», но кот не отвлекался. Высматривал что-то на горизонте.

Лангри думала о маяке.

Фонарь был почти готов. Элиан успел сделать главное: восстановил линзы, прочистил контуры и заменил прогоревшие кристаллы. Если бы не один нерешённый вопрос, свет можно было бы зажечь хоть завтра: вручную, силой самого Элиана или Лисьен. Но автоматический регулятор не отзывался. Шестерёнки намертво застыли, пружина провисла. Элиан, словно сговорившись с Лисьен, тоже сказал, что регулятора маяк словно человек с больным сердцем. Каждый раз, зажигая свет, Лангри будет гадать: не в последний ли?

Она не хотела так. Она хотела, чтобы маяк жил в полную силу.

— Значит, будем чинить, — сказала Лангри пустой кухне.

Бобс дёрнул ухом, но с подоконника не слез.

***

Лангри снова нырнула в дедовы дневники. Лисьен их уже переложила по-своему, и тетради лежали в стопке не в хронологическом порядке. Верхние две были почти сплошь заполнены техническими записями: давление масла, угол наклона линз, фазы Селли и их влияние на дальность света.

Третья тетрадь началась с Айлин.

«Сегодня она впервые пришла на маяк. Сказала, что заблудилась в тумане. Я не поверил, какой туман в июле? Но промолчал. Напоил чаем. Она сидела на стуле возле окна и смотрела на фонарь. Спросила, как-то по-своему, но я почему-то понял: „Это ты зажигаешь?“ Я ответил: „Да“. Она улыбнулась и сказала: „Значит, ты держишь небо“. Я не знал, что на это ответить. Я просто держу свет».

Лангри перевернула страницу.

«Айлин осталась. Говорит, что в городе ей тесно, а здесь вольно дышится. Не спрашиваю, от чего она бежит. У каждого человека есть своё море, в котором он тонул. Главное, что теперь она на берегу».

Дальше шли годы.

Записи о починках, о штормах, о маленьком Эрике, который учился ходить и всё время норовил залезть на лестницу. О том, как Айлин впервые испекла пирог и пережгла корочку, но Эрхар съел всё до крошки. О том, как они спорили, каким цветом красить ставни.

Жизненные заметки перемежались техническими схемами и чертежами. Эрхар жил ради семьи и горел работой.

«Регулятор барахлит. Надо будет заказать новые шестерни у гномов, здешние мастера так тонко не умеют. Айлин говорит, что я слишком много работаю. Как не работать, если маяк не терпит халтуры? Она молча закатывает глаза и ставит чайник».

Лангри листала дальше.

«Сегодня приезжал мастер из Северных пределов. Сказал, что регулятор можно заменить на новый, но это дорого. Я отказался. Этот регулятор ставил ещё мой отец. Пока я жив, в маяке будут работать дедовы шестерни».

«Шестерни заказаны. Ждать три недели. Айлин ворчит, что я трачу на маяк всё жалованье. Но вечером принесла наверх подушку и сказала: „Если ты здесь ночуешь, то и я буду“. Мы уснули под фонарём. Никогда не спал так крепко».

Лангри провела пальцем по строчкам.

«Шестерни пришли. Красивые, тяжёлые, пахнут маслом и медью. Гномы не подвели. Поставил за час. Регулятор работает как новый. Айлин сказала: „Назови его в честь отца“. Так и сделал. Теперь у маяка есть сердце, и у этого сердца есть имя».

Имя прадеда…

Лангри перечитала запись, перелистала дальше, надеясь найти что-то ещё.

Дед не написал, какое имя, ни в этой записи, ни в следующих. Просто — «назвал в честь отца».

— Как звали твоего отца? — спросила Лангри.

Дневник молчал.

Она листала дальше, страницу за страницей. Записи становились короче, суше. Эрик вырос и уехал учиться. Айлин болела. Маяк старел вместе с дедом.

Последняя запись была пять лет назад.

«Сегодня регулятор остановился. Я пытался его завести, но шестерни не слушаются. Смазка загустела, пружина села. Нужны новые запчасти, а у гномов теперь война, заказы не принимают. Я слишком стар, чтобы чинить это самому. И слишком упрям, чтобы сдаться».

Дальше шли пустые страницы.

Лангри закрыла тетрадь.

— Гномы, — сказала она. — Война. Запчасти.

Она посмотрела в окно, где за серой пеленой дождя угадывался тёмный силуэт маяка.

— И никакого имени.

***

— Это же очевидно, — сказала Лисьен вечером, выслушав сбивчивый пересказ. — Имя было написано на коробке. Ну, или выгравировано. Дед назвал регулятор в честь своего отца, значит, где-то там есть надпись.

— Я смотрела, — сказала Лангри. — Нет ничего.

— А под крышкой? На внутренней стороне? На шестернях?

Лангри замерла.

— Я не отвинчивала крышку.

— Ну так отвинтите, — пожала плечами Лисьен. — Чего ждать?

Лангри задумчиво посмотрела на неё.

— Там сложный механизм, — сказала она. — Если сниму крышку неправильно, я могу...

— Сломать? — Лисьен усмехнулась. — Он уже сломан, хуже не будет.

Бобс, лежавший у неё на коленях, одобрительно мурлыкнул.

— И вообще, — добавила Лисьен, — если вы боитесь лезть сами, давайте я. У меня руки из правильного места растут. Починила же духовку.

— Духовка это духовка.

— А регулятор это артефакт. Я с артефактами работала. Помните, я говорила?

Лангри помнила, конечно.

— Ладно. Завтра, — сказала она. — Прямо с утра.

Лисьен кивнула, но глаза у неё уже загорелись тем особенным огнём, который появлялся всякий раз, когда перед ней ставили сложную техническую задачу.

Бобс посмотрел на Лангри с выражением «ты сама это начала, теперь не жалуйся» и уткнулся носом в локоть Лисьен.

На следующее утро они поднялись в фонарную комнату вдвоём.

Лисьен несла ящик с инструментами, свой собственный, как у всякого уважающего себя мастера. Там были отвёртки, пинцеты, маленькие молоточки и какая-то сложная конструкция из луп и зажимов, которую Лисьен собрала собственноручно и гордо именовала «оптический стапель».

— Это чтобы не дышать на детали, — объяснила она. — От дыхания конденсируется влага, а влага худший враг точной механики.

— Откуда ты это знаешь? — полюбопытствовала Лангри, которой нравилось её поддразнивать.

— Из учебников, — задрав конопатый нос, ответила Лисьен. — И ещё от Эли… — Она осеклась. — Ну, из одного источника, в общем.

Лангри бросила на неё проницательный взгляд, но промолчала.

Регулятор всё так же тосковал в своём углу: тяжёлая медная коробка, покрытая патиной, с мутным стеклом и застывшим рычажком. Лисьен обошла его кругом, поцокала языком, постучала ногтем по корпусу.

— Гномья работа, — сказала она. — Я такие видела в мастерской. Они их почти не чинят, проще новый сделать. Но этот сделан с душой. Смотрите, здесь даже вентиляционные отверстия декоративные, листики вырезаны.

Лангри наклонилась ближе.

Действительно, по бокам корпуса, у самого основания, вилась тонкая гравировка: переплетённые стебли, листья, цветы. Незаметные, если не знать, куда смотреть.

— Айлин... — прошептала Лангри.

— Что?

— Это она сделала. Или заказала. Дед писал, что она любила украшать всё, к чему прикасалась.

Лисьен задумчиво посмотрела на гравировку.

— Правда красиво... — сказала она. — Значит, регулятор был для них важным.

— Был, — сказала Лангри. — И есть.

Лисьен кивнула и взялась за отвёртку.

***

Крышка поддалась не сразу. Винты закисли, прикипели к резьбе, и Лисьен пришлось повозиться, прежде чем первый из них сдался с противным скрипом.

— Не дышите, — сказала она, не отрываясь от работы. — Я серьёзно. Там внутри могло сохраниться заводское масло, если его загустить, оно...

— Лисьен, — Лангри мягко коснулась её плеча.

— Что?

— Я не дышу.

— А, да? Хорошо, — пропыхтела Лисьен, выкручивая второй винт.

Вскоре поддался третий, а за ним четвёртый, и Лисьен осторожно приподняла крышку.

Внутри регулятора было темно и сухо. Шестерёнки застыли в неравномерном танце: одни наглухо, другие чуть подались назад, будто пытались сделать последний рывок и не смогли. Пружина, ослабленная годами, лежала в своём гнезде безжизненной спиралью.

А на внутренней стороне крышки, выгравированное тем же тонким изящным росчерком, что и листья на корпусе, было имя.

«Карстен».

Лангри смотрела на буквы, и в горле у неё стоял ком.

Карстен.

Так звали её прадеда, который стал смотрителем маяка лет сто назад. А до него смотрителем был совсем уж безвестный прапрадед, который пришёл сюда и прижился, врос в эту землю, пустил побеги.

Прадед был для неё абстракцией, в лучшем случае безликой строчкой в генеалогическом древе. А теперь оказалось, что у него есть имя, выгравированное на медной пластине. И дед хранил это имя пятьдесят лет, отказываясь менять регулятор на новый.

Семейная история Лангри раскрывалась, как ожившая герань, листок за листком.

— Карстен, — прочитала Лисьен вслух. — Необычное имя. Старое.

— Да, — сказала Лангри. — Старое.

Она провела пальцем по буквам.

— Теперь надо найти запчасти, — деловито проговорила Лисьен.— Шестерни, пружину, может быть, новые клапаны. Я посмотрю, что можно сделать, но без гномьей работы не обойтись.

— Гномы теперь не работают, — сказала Лангри. И тихо добавила: — Война.

— Не все. — Лисьен покачала головой. — Есть старые мастера, которые сидят по домам и принимают заказы, если хорошо попросить. Ну, и заплатить, конечно.

— Откуда ты всё знаешь?

— Я же в ремонтном цехе работала, — сказала Лисьен. — У нас были контакты. В том числе... — Она запнулась. — В том числе один гном. В отставке. Он делал сложные заказы, когда официальные поставки срывались.

— Где он?

— Без понятия, — честно призналась Лисьен. — Но Тобиас может знать про других гномов. Он же тут всё про всех знает.

Лангри смотрела на на имя, выгравированное на внутренней стороне крышки, на застывшие шестерёнки. На пружину, которая ждала пятьдесят лет, чтобы её заменили.

— Хорошо, — сказала она. — Спросим Тобиаса.

***

Конечно, Тобиас знал.

— Гном? — переспросил он, откладывая челнок. — Был один. Старый Бьорн, лет двадцать назад жил в дальней кузнице за лесом. Деду вашему помогал, я помню. Но он давно уехал.

— Куда? — спросила Лангри.

— К дочери, говорят. В горы. — Тобиас покачал головой. — Это далеко, барышня. Неделя пути, не меньше.

Лангри промолчала.

— Но вы не отчаивайтесь, — добавил Тобиас. — Я поспрашиваю. Может, у кого-то из стариков есть известия о нём. Гномы без дела не сидят даже на пенсии.

— Спросите, — сказала Лангри. — Пожалуйста. Очень нужно.

Тобиас кивнул.

— А вы, барышня, — сказал он, помолчав, — молодчина. Маяк без смотрителя не оставляете. Дед бы вами гордился.

Лангри отвернулась к морю.

— Я его даже не знала, — сказала она.

— Это ничего, — сказал Тобиас. — Всё, что нужно знать, в вас есть. Кровь есть кровь.

***

Она вернулась на маяк под вечер.

Лисьен сидела на кухне, перерисовывала схему регулятора в свою тетрадь. Бобс дремал у неё на коленях, время от времени подёргивая лапами: снилось что-то охотничье, наверное, Особо Наглая Чайка.

— Тобиас сказал, есть один гном, — сказала Лангри. — Но он далеко. В горах.

Лисьен подняла голову.

— А мы поедем?

Лангри долго смотрела в окно. Там шёл хрупкий медленный снег, который не доживёт до утра.

— Не знаю, — сказала она. — Я не думала, что придётся уезжать. Но, видимо, да...

— А маяк?

— Маяк подождёт. Он ждал много лет.

Лисьен кивнула и вернулась к чертежу.

Лангри села напротив, налила себе холодного чаю. Смотрела, как за окном гаснет небо.

— Карстен, — сказала она вдруг.

— Что?

— Так звали моего прадеда. Он был смотрителем до деда. И до него — его отец. И так лет двести, наверное. Может, больше.

Лисьен внимательно ждала продолжения.

— Я ничего о них не знаю, — сказала Лангри. — Только имена в дневниках. Карстен, Эрхар, Эрик... И ещё Айлин, моя бабушка по крови, которая пришла откуда-то издалека и почему-то осталась здесь навсегда.

Она отставила чашку.

— А теперь я здесь. И маяк всё ещё стоит. А регулятор всё ещё сломан.

— Но вы его почините, — сказала Лисьен. — Мы починим.

Лангри посмотрела на неё. На острый подбородок, на веснушки, на упрямый огонь в зелёных глазах.

— Да, — уверенно сказала она. — Починим.

***

Ночью Лангри долго не могла уснуть.

Лежала в темноте, слушала дыхание дома. В соседней комнате скрипнула кровать, Лисьен ворочалась. На кухне гремел миской Бобс, проверяя, не появилось ли в ней чего-нибудь съестного за время его отсутствия. На чердаке деловито шуршали мыши. Дом жил скрытой полуночной жизнью, и в этом было что-то успокоительное.

А потом на мысе зажёгся свет, тихий-тихий, но она всё равно почувствовала.

Лангри села на кровати и посмотрела в окно.

Маяк светил. Неярко, не в полную силу — так, будто кто-то зажёг маленькую свечу в огромном фонаре. Линзы чуть поворачивались, разбрасывая слабые блики по воде.

Лангри смотрела, не дыша.

Это был... ответ? Обещание?

«Ты держишь небо».

Она не знала, сколько просидела так, глядя на мерцающий огонь. А потом свет погас, и в наступившей тишине Лангри вдруг отчётливо поняла: нужно срочно искать запчасти. Маяк впервые ей ответил.

— Завтра, — сказала она маяку. — Завтра начнём.

Маяк молчал. Но, кажется, уже внимательно слушал.