Глава 9. Тобиас и дары волхвов

Приглашение пришло неожиданно. Тобиас появился на маяке ранним утром, когда Лангри ещё допивала первый чай, а Лисьен только-только выбралась из своей комнаты, заспанная и взлохмаченная, с Бобсом на руках.

— Заходите, — сказала Лангри, увидев старика на пороге. — Чай будете?

— Не, барышня, — Тобиас снял шапку и замялся, что было ему совершенно несвойственно. — Я по делу. Вернее, не по делу, а так... в гости позвать хочу.

— В гости? Нас?

— Ну да. — Он переступил с ноги на ногу. — Я тут рагу собираюсь варить по-рыбацки. На всю округу раньше славился, на каждую гулянку готовил. А потом некому стало… Сейчас вот вспомнил, захотелось тряхнуть стариной. Думаю, дай вас позову. Вы с девчонкой приходите сегодня вечером и кота берите, у меня для него тоже рыбка найдётся.

Лангри улыбнулась.

— Спасибо, мы с удовольствием придём, конечно.

— Вот и славно, — обрадовался Тобиас. — Часам к четырём жду. Адрес вы знаете.

Он нахлобучил шапку и зашагал к лодке, оставив после себя йодистый запах моря.

— Тобиас зовёт в гости, — сказала Лангри свесившей голову с лестницы Лисьен.

— Нас? — удивилась та. — Зачем?

— Ну как зачем? Для радости же! Рагу будет кормить. По-рыбацки.

Лисьен запахнула широченную вязаную кофту и поскакала по ступенькам вниз.

— Кормить значит поесть, а поесть это хорошо. Но хорошо поесть — ещё лучше! А что такое рагу по-рыбацки?

— Не знаю, — честно сказала Лангри. — Но, судя по тому, что Тобиас стеснялся, это важно.

***

К четырём часам они были в посёлке. Дорогу Лангри хорошо знала: Тобиас жил по соседству со вдовой Лунд, а уж у неё-то они с Лисьен были частыми гостями.

Едва Лангри постучала, Тобиас распахнул дверь и расплылся в счастливой улыбке.

— Заходите, барышни, пожалуйте! — обрадовался он. — Вот сюда одёжку вешайте, раздевайтесь. А кота давайте, я ему уже рыбку на пару сварил и мисочку приготовил.

Бобсу дважды повторять не пришлось. Услышав про паровую рыбку, он немедленно спрыгнул с рук Лисьен на пол и потрусил за Тобиасом на кухню.

Сама кухня оказалась неожиданно просторной — это впечатление усиливала и лаконичная обстановка. Посредине комнаты стоял грубо сколоченный деревянный стол и несколько массивных лавок; в углу пыхтела дровяная плита, на ней уютно булькал чугунок, распространяя запахи, от которых у гостей немедленно потекли слюнки.

— Присаживайтесь, барышни, — сказал Тобиас, указывая на лавки. — Блюдо подоспело, сейчас подавать буду.

Он засуетился у плиты, и через пару минут на столе появился тот самый чугунок, полный исходящего ароматным паром рагу.

— Ух-х, как пахнет... Это что такое вкусное? — выдохнула Лисьен, трепетно втягивая носом воздух.

— Рагу по-рыбацки, — с гордостью сказал Тобиас. — По старинному рецепту, ещё бабка моя этим рагу славилась. Тут и рыба, и морская мелочёвка всякая, и овощи, и травы. Главное томить его долго на малом огне, чтоб всё друг с другом переженилось.

Он разложил рагу по глубоким глиняным мискам.

— Рыбу я разную беру, сегодня с треской и палтусом сварганил. Креветки наловил вон в том заливчике, мидии у скал собирал. В бульон положил картошку, лук, морковку, чеснок. Ну, и что самим нравится, тоже смело добавляйте. А, ещё секретный ингредиент нужен!

— Это какой же такой секретный? — как всегда первой полюбопытствовала Лисьен.

Тобиас хитро прищурился.

— Добро! Открою секрет, так и быть. Белое вино. Совсем чуть-чуть добавляйте, для кислинки нужно. И шафран, без него волшебство не сладится. Шафран ещё от моей покойной жены остался, она его по молодости из далёких краёв привезла. Я и берёг, думал, пригодится для особого случая. Вот он и настал.

Он сел за стол, налил в кружки тёмного пива из глиняного кувшина.

— Ну, Хранящая с нами, барышни. Ешьте-ешьте, пока горячее.

Рагу оказалось тем самым, от которого, раз попробовав, уже невозможно оторваться: наваристое, густое, с крупными бескостными кусками рыбы, тающими во рту, с пряным бульоном, в котором плавали оранжевые капли шафрана. Лисьен ела молча, только счастливо жмурилась после каждой ложки. Лангри тоже не спешила с разговорами, давала еде говорить за себя.

Тобиас довольно поглядывал на них, прихлёбывал своё тёмное пиво и крутил головой от удовольствия.

— Ну как? — спросил он наконец.

— Это... — Лисьен подбирала слова. — Это лучшее, что я ела в жизни.

— А ты много ела в жизни? — усмехнулся Тобиас.

— Не очень, — честно призналась она. — Но это всё равно лучшее.

Тобиас засмеялся.

— Хорошая девчонка. Вы её берегите, Лангри.

— Берегу, — ответила Лангри, отложила ложку и посмотрела на Тобиаса.

— Можно вас спросить?

— Для вас что угодно, барышня, могу даже попробовать Селли с неба достать.

— Вы говорили, что Айлин пришла из моря. Помните подробности? Вы же это своими глазами видели?

Тобиас помолчал, помешивая ложкой рагу. Двинул тарелку от себя.

— Видел, — сказал он наконец. — Давно дело было. Лет пятьдесят назад, а то и больше... Про подробности не знаю, что вам сказать, всё могу и не упомнить уже.

— Расскажите всё, — попросила Лангри.

Тобиас откинулся на лавку, прикрыл глаза.

— Я мальчишкой был лет пятнадцати. Помогал отцу сети чинить, мы как раз на берегу сидели, вечерело уже. И вдруг видим, из моря женщина выходит.

— Прямо из воды? — переспросила Лисьен.

— Ну да, прямиком из моря волны её вынесли, ровно щепку какую. Мокрая насквозь, на ноги встала, шатается, а одёжка на ней не нашенская, вроде как форма солдатская, понимаете, о чём я? В руке цветок держит, синий такой, большой, с длинным стеблем. Я таких больше никогда не видел.

Уйдя с головой в воспоминания, Тобиас потёр ладонью щетинистый подбородок.

— Её как волны вынесли, она не сразу поднялась, мы с отцом перепугались, думали, утопленница. Потом смотрим, на ноги встала и пошла по берегу. Шаталась, но шла, и прямиком к маяку, будто только его и видела. Эрхар как раз свет зажигал. Он вышел навстречу, подхватил её и унёс в дом.

— И что дальше?

— А дальше... ну всё. Осталась она. Эрхар про неё никому не рассказывал, она сама молчала. Рыбаки сначала судачили, потом привыкли. А она тихая была, добрая, цветы разводила, на берегу сидела. Мы с отцом её полюбили.

Тобиас вздохнул.

— А потом я увидел, как Айлин лепестки бросала, и вода светилась. Утром спросил Эрхара, что это было? А он опять за своё, ты, мол, ничего не видел, Тобиас. Ну и ладно, я не вспоминал больше. До недавнего времени.

— А что такое важное произошло недавно? — спросила Лангри.

Тобиас окинул её внимательным взглядом.

— А то вы, барышня, сами не знаете. Недавно очень важное произошло: вы с Хранителем говорили. Весь посёлок слышал, как море пело впервые за много тёмных лет.

Лангри промолчала.

— Айлин Хранителя приручила, — сказал Тобиас. — А вы тоже способ нашли, как его дозваться. И маяк чините. Это хорошее дело, важное.

Он налил себе ещё пива из кувшина.

— А вы откуда знаете про её мир? — спросил он вдруг. — Про то, откуда она пришла?

Лангри рассказала о письме, найденном на чердаке, о сундучке с синим цветком и маленькой лодочкой, о женщине по имени Нанги, которая ушла в море на погребальной лодке, глядя на звёзды.

Тобиас слушал молча, не перебивая.

— Нанги... — задумчиво повторил он, когда Лангри закончила. — Ишь ты, имя-то какое неслыханное. Не нашенское.

— Не наше, — согласилась Лангри. — Айлин пришла из другого мира. Там была война, она попала в портал и оказалась здесь.

— И не вернулась, — сказал Тобиас. — Вон оно как... Даже не пыталась.

— Не захотела. У неё здесь был Эрхар. Потом маяк, потом Эрик. Целая жизнь.

Тобиас кивнул.

— Это я понимаю. Иногда дом не там, где родился, а там, где твой свет горит.

Он поднял кружку.

— За Айлин. За ту, которая пришла из моря и осталась.

После ужина Тобиас засобирался провожать.

— Стемнеет вот-вот, — сказал он. — На море по темноте не стоит. Я вас до лодки доведу, но сам на вёсла не сяду, извиняйте, барышни, пиво в голову ударило. Но вас в надёжные руки пристрою, не сомневайтесь!

Но перед выходом вдруг хлопнул себя по лбу.

— Чуть не забыл! — воскликнул он и полез в чулан.

Вернулся с огромным кулем, перевязанным бечёвкой. Кулёк пах рыбой так, что Бобс, уже успевший задремать у Лисьен на руках, немедленно открыл один глаз и заинтересованно повёл носом.

— Опять рыба? — вздохнув, спросила Лангри. — Балуете вы нас, Тобиас.

— Рыба-рыбонька-рыбёха,— ответил он с довольной ухмылкой. — Вам на засолку. Потом подвялить можно, и будет у вас запас на случай затяжного шторма, когда из дома носу не высунуть. Тут селёдка, тут камбала, тут бычки, палтус ещё. Вы уж сами разбирайтесь. Айлин солить умела, и вы научитесь.

— Тобиас, это слишком много...

— Ничего не много, — отрезал он. — Чтоб маяк держать, силы нужны. А силы от еды прибавляются, не от воздуха. Берите, не спорьте, а то обижусь.

Смирившись с неизбежным, Лангри приняла кулёк, и вправду весьма увесистый.

— Спасибо, — сказала она.

— Да вот было б за что, — Тобиас нахлобучил шапку. — Вы только соль не жалейте, рыба соль любит. И специи. Айлин всегда добавляла какие-то травы, я уж не помню какие. Но вы в её записях найдёте.

Он проводил их до лодки, помог погрузить рыбу. Хлопнув по плечу бородатого сумрачного рыбака, сидящего на вёслах, шепнул ему что-то, косясь на Лангри. Видимо, наказывал грести аккуратно и доставить барышень к маяку в целости и сохранности.

Это было так мило, что Лангри отвернулась, пряча улыбку.

— Приезжайте ещё, — сказал он на прощание. — Рагу буду варить часто. Теперь есть для кого.

Лодка отчалила.

Лангри смотрела, как фигурка Тобиаса тает в темноте, и думала, что в этом мире у неё появился ещё один друг. Эта мысль согревала не хуже дедового бушлата.

***

На маяке их встретил Элиан, уже закончивший работу на сегодня.

Он сидел на крыльце, закутавшись в свой длинный камзол, и смотрел на море. Увидев лодку, поднялся, помог выгрузить рыбу.

— Тобиас угостил? — спросил он, принимая куль.

— Тобиас, — кивнула Лангри. — И рагу, и рыбой, и историями.

— Какими историями?

— Об Айлин. — Лангри помолчала. — Завтра расскажу. Сегодня уже все слова закончились.

Они вошли в дом.

Лисьен, которую разморило после сытного ужина, сразу плюхнулась в старое дедово кресло. Бобс занял своё любимое место у печки и принялся вылизываться.

Лангри провела Элиаса в холодный чулан.

— Завтра будем солить, — сказала она. — Тобиас сказал, Айлин умела. Значит, и мы научимся.

— Я помогу, — сказал Элиан.

— Я тоже, — сонно пробормотала Лисьен. — Я вообще всё умею. Почти.

— Знаю, — улыбнулась Лангри. — Ты у меня герой.

Лисьен улыбнулась в ответ и закрыла глаза.

***

Утром кулёк показался ещё тяжелее и больше, чем думала Лангри. Когда они с Лисьен развязали бечёвку и заглянули внутрь, обе синхронно выдохнули.

— Это... всё нам? — присвистнув, спросила Лисьен.

— Похоже на то.

Внутри лежали крупные куски палтуса, плоские тушки камбалы, россыпь бычков и рыбная мелочь, которую Лангри не смогла опознать с первого взгляда. Всё это пахло морем, солью и почему-то — домом.

— Тобиас сказал, Айлин умела солить, — сказала Лангри. — Что ж, а мы будем учиться.

— А где рецепт?

Лангри задумалась.

— В кулинарной тетрадке наверняка будет. Она же всё записывала.

Лисьен первой нашла нужную страницу.

«Засолка рыбы по-домашнему. Написать для Эрика, когда вырастет, чтобы мог сам себе готовить».

Дальше шёл подробный рецепт — какая рыба для чего годится, сколько соли, какие специи, сколько дней держать под гнётом. Айлин всё расписывала обстоятельно, будто завещание.

— Тут написано «для Эрика», — тихо сказала Лисьен. — Для вашего папы.

— Да, — кивнула Лангри. — Но он, кажется, так и не научился. Бабушка Эрса готовила, а он… он стал боевым магом, ему некогда было.

— А вы научитесь?

— Я научусь. И ты тоже.

Соль Лангри нашла в кладовке: огромный мешок, припрятанный, видимо, ещё дедом. Специи были расставлены там же на полке в баночках, подписанных рукой Айлин: «перец душистый», «лавровый лист», «гвоздика», «кориандр». Название на одной из них было полустёртым.

— Тут написано «можжевеловые ягоды», — сказала Лисьен, вглядевшись. — Вы знаете, что это?

— О, это хорошая пряность! Бабушка Эрса добавляла в мясо. В рыбу не пробовала.

— Значит, будем пробовать.

Они разложили рыбу на чистом столе. Бобс немедленно запрыгнул на стул и уставился на гору даров Тобиаса с нездоровым интересом.

— Тебе нельзя, — помазала пальцем Лисьен. — Ты уже завтракал.

Бобс посмотрел на неё с выражением «завтракал это не про рыбу, это про что-то другое».

— Не давай, — предупредила Лангри. — Сырую ему нельзя. И солёную потом тоже нельзя.

— Я знаю, — вздохнула Лисьен. — Но он так смотрит...

Бобс и правда смотрел, с такой тоской и надеждой, что даже Лангри на мгновение засомневалась.

— Нет, — сказала она твёрдо. — Не сегодня.

Первым делом добычу нужно было выпотрошить и промыть.

Лисьен взялась за камбалу: плоская рыба казалась ей менее страшной, чем остальные. Лангри занялась треской.

— У неё голову отделять? — спросила Лисьен, крутя в руках тушку.

— Отделять. И хвост отдельно. Головы можно в уху.

— А это что? — Лисьен ткнула пальцем во внутренности.

— Выбрасывай.

— Жалко.

— Не жалко. Рыбе уже всё равно.

Лисьен вздохнула и продолжила разделку.

Работали молча, только ножи постукивали о доски, да Бобс время от времени вздыхал с подоконника.

— У вас есть сёстры? — спросила вдруг Лисьен.

Лангри подняла голову.

— Нет. Я одна была у родителей. А что?

— Просто… — Лисьен замялась. — Айлин вот писала для Эрика. Для сына. Чтобы он потом сам мог. А у меня никого не было, кто бы для меня писал.

Лангри отложила нож.

— Ты о чём?

Лисьен помолчала. Смотрела на рыбу, на свои руки, на Бобса, который вдруг перестал вздыхать и навострил уши.

— Я никогда не рассказывала, — сказала она наконец, — откуда я здесь взялась. Почему меня выгнали.

— Ты не обязана рассказывать.

— Знаю. Но... вы рассказали про Айлин, про её письмо, про маму. Про себя тоже. А я ничего не рассказала. Это нечестно.

Лангри ждала.

— Я не помню родителей, — тихо сказала Лисьен. — Совсем. Ни лиц, ни голосов, ничего. Меня подкинули в приют, когда мне было года три. Просто оставили под воротами, позвонили в колокольчик и сбежали. В кармане записку нашли: «родители погибли в прорыве», и моё имя. И всё.

Она отложила нож и вытерла руки о тряпку.

— В приюте было... по-разному. Кормить кормили, одевали, учили хоть немного, спать было где. Но никто не любил. Понимаете? Просто не любили. Потому что чужая, без рода. Всем лишняя.

Лангри молчала, понимая, что Лисьен нужно выговориться.

— Я думала, если стану лучшей, меня заметят. Родня объявится, может... Училась лучше всех, экзамены сдавала раньше срока. В корпус поступила в тринадцать, хотя всех брали с шестнадцати. Меня заметили. Но не полюбили.

Она невесело усмехнулась.

— Сказали: умная, талантливая, но характер скверный. С коллективом не уживаешься, указания руководства игнорируешь. Выгнали. И хорошо, что выгнали. Перед самой войной, получается... А я... Я не хочу воевать.

— Лисьен...

— Я не жалуюсь, — с жаром перебила та. — Просто рассказываю. Вы спрашивали, почему я такая. Я такая, потому что меня никто никогда не учил быть другой. Я умею только чинить и взрывать. И бояться.

— Чего ты боишься?

Лисьен посмотрела ей прямо в глаза.

— Что вы меня тоже выгоните. Рано или поздно. Потому что все выгоняют.

В кухне стало очень тихо.

Бобс спрыгнул с подоконника, подошёл к Лисьен и потёрся о её ноги. Она машинально протянула руку, погладила его по голове.

— Я тебя не выгоню, — сказала Лангри.

— Это вы сейчас так думаете.

— Это я всегда так думаю.

Лисьен криво усмехнулась:

— А потом я что-нибудь сломаю. Или скажу не то. Или...

— Лисьен.

Девушка замолчала.

— Ты только не ври мне, — сказала Лангри, — никогда и ни в чём. Остальное не имеет значения

— Я не вру. — Губы Лисьен дрогнули.

— Знаю. Ты не врёшь, ты делаешь вид, что тебе всё равно. Что ты сильная и не нуждаешься ни в ком.

Лисьен отвернулась.

— Я тебя не выгоню, — с нажимом повторила Лангри, — даже если ты соврёшь мне. После этого нам будет трудно уживаться вместе, но я тебя всё равно не выгоню.

Лисьен сделала глубокий вдох, и Лангри выставила перед собой руку, пресекая возражения:

— Да знаю я, что ты не будешь мне врать, угомонись уже. Но ты пока что врёшь себе. Ладно, с этим я справлюсь.

Лисьен шмыгнула носом.

— А если я всё-таки что-нибудь сломаю?

— Починишь. Ты же артефактор.

— А если не смогу?

— Значит, будем чинить вместе.

Лисьен долго молчала. Потом взяла нож и снова принялась за рыбу.

— У меня никогда не было... — начала она и запнулась.

— Чего?

— Семьи, дома. Кота, который меня любит просто так. — Она погладила Бобса свободной рукой. — И человека, который говорит, что не выгонит.

— Теперь есть, — негромко проговорила Лангри. — И кот, и дом, и человек. И рыба, которую надо засолить, пока она не испортилась.

Лисьен фыркнула.

— Вы всегда так? Когда грустно, сразу про рыбу?

— Знаешь, что говорила бабушка Эрса? «Пока руки заняты, сердце отдыхает». Так что работай.

Лисьен улыбнулась впервые за весь разговор и вернулась к разделке.

Дальше готовили молча, но молчание было тёплым, уютным.

Крупные куски натирали солью со специями, укладывали в эмалированную кастрюлю. Камбалу Лисьен укладывала ровными стопками, пересыпая можжевеловыми ягодами. Бычки и мелочь пошли в другую посуду: Айлин писала, что их лучше солить целиком, с головой, так вкуснее. Мелкую рыбёшку Лангри решила потом ещё и подвялить, чтобы Тобиас больше не переживал за их припасы на случай длительной непогоды.

— А вы помните своего отца? — спросила Лисьен, укладывая очередной слой.

— Уже плохо, — призналась Лангри. — Он ушёл на войну, когда я была маленькой. И мама с ним тоже. Я... некоторое время была одна, а потом меня разыскала бабуля Эрса.

— И она вас вырастила?

— Да. Мы жили в Лиссе, это в Междумирье. Тихое, спокойное место. Она учила меня готовить, собирать травы, не бояться темноты. И вообще не бояться.

— А магия?

— Магии она не учила. Так, по мелочи, сборы трав, заговоры на удачу и здоровье. У нас же разные специализации были, я чтица судеб, она больше по здоровью тела и души. И, как ни странно, механизмы тоже хорошо чуяла, в доме у нас поломанных или непослушных вещей не водилось. Про мою магию говорила: «Сама разберёшься, когда придёт время». Оно и пришло.

Лисьен кивнула.

— А этот... ещё один человек, который давал вам любовь? Вы про него говорили как-то. Он кто?

Лангри помолчала.

— Тирс. Друг детства. Теперь мой муж. Мы росли вместе в Майсе, до войны. Потом он меня спас, когда папа с мамой погибли. Вытащил из оккупированного оборотниками города, привёз к своим родителям. А теперь... теперь мы порознь.

— Почему?

— Потому что началась война. Та, большая и самая тяжёлая на памяти магиков. Его сразу призвали. Но перед этим он отправил меня в безопасное место. Сперва мы хотели другой мир и другое море, но туда не получилось, а потом меня нашло письмо от нотариуса... Ну и вот...

Она грустно улыбнулась.

— И вы его ждёте?

Лангри посмотрела в окно, на маяк.

— Я не жду. Когда ждёшь, время становится вязким и ты в нём тонешь. Я просто знаю, что он есть. Где-то там. Этого... достаточно.

Лисьен ничего не ответила, только погладила Бобса, который уже дремал рядом, свернувшись калачиком на стуле, и улыбнулась своим мыслям.

К вечеру вся рыба была перебрана, вымыта, засолена и уложена в три большие кастрюли.

— Сверху надо положить гнёт, — прочитала Лисьен в рецепте. — Тяжёлый камень или что-то такое.

— У нас есть чугунная сковорода, — мгновенно нашлась с ответом Лангри. — И банку с водой сверху.

— Подойдёт!

Лисьен пристроила сковороду на самую большую кастрюлю, поставила сверху банку. Получилось немного комично, но вполне устойчиво.

— Готово! — отрапортовала Лисьен. — Через три дня можно будет пробовать.

— Через три дня, — эхом отозвалась Лангри. — Тобиас придёт проверять.

— Он будет доволен.

— Надеюсь.

Они сидели на кухне, усталые, пропахшие рыбой и пряностями, и пили чай. Бобс, получивший на ужин маленький кусочек варёной трески, блаженствовал на лежанке.

— Спасибо, — сказала вдруг Лисьен.

— За что?

— За то, что выслушали. И... не прогнали. И за рыбу тоже.

Лангри улыбнулась.

— Это ты завтра Тобиаса благодари. Это его рыба.

— И за Тобиаса спасибо. И за вас.

Она помолчала.

— Знаете, я ведь никогда никому не рассказывала про приют. Ни одной живой душе.

— Почему сейчас рассказала?

Лисьен задумалась.

— Наверное, потому что вы как маяк. — Она смутилась. — Глупо звучит, да?

— Нет, вовсе не глупо.

— Светите и светите, ярко-ярко, не жадничаете никому. И к вам можно плыть, даже если темно и страшно.

Лангри протянула руку и погладила её по голове, по коротким вихрам, торчащим в разные стороны.

— Плыви, рыбка, — сказала она. — Я подержу свет.

Лисьен шмыгнула носом и уткнулась в чашку, чтобы не расплакаться.

За окном густела ночь, поднимался ветер, а здесь, на кухне, было тепло и тихо, и Бобс посапывал во сне, и пахло морем и домом.