Глава 7. Лепестки и капля крови

Утром Лангри полезла на чердак. Лисьен увязалась следом, якобы помогать, на самом деле просто из любопытства. Бобс, почуяв, что затевается что-то интересное, тоже притопал, перенюхал, чихая, все углы и уселся на пыльном сундуке, навострив уши-локаторы.

Сумеречное чердачное нутро пропахло затхлыми вещами, но над неблагозвучием витал едва ощутимый аромат цветочных духов, который Лангри уже научилась определять как незримый, медленно тающий след Айлин. Её ушедшая жизнь, рассыпанная по мятым коробкам и рассохшимся ящикам, ещё сохраняла здесь свои секреты.

— Мне кажется, Айлин здесь ещё живёт... — озираясь по сторонам, прошептала Лисьен. — Чувствуете?

— Ещё как чувствую, — кивнула Лангри.

Они начали с дальнего угла, где громоздились ящики, сбитые из тонких реек. В первом оказались детские вещи: крошечные распашонки, обшитые кружевами чепчики, вязаные пинетки. На дне ящика лежал вышитый крестиком детский конверт. Лисьен ахнула и осторожно погладила выцветшую ткань.

— Это Эрика, — негромко сказала Лангри. — Моего отца.

— Тут же всё руками сшито, — восхищённо выдохнула Лисьен. — Смотрите, какая ровная строчка. И кружево... Айлин сама плела...

В голосе её звучало благоговение.

Лангри отложила детские вещички и двинулась дальше.

Во второй коробке обнаружились технического толка книги, изрядно потрёпанные, с пометками на полях. Тут раздумывать было нечего: они моментально перекочевали к Лисьен. Третья коробка оказалась заполнена игрушками.

Затаив дыхание, Лангри перебирала бесхитростные сокровища маленького Эрика: тряпичный мяч с прорванным швом, откуда лезла ветошь; рассохшаяся от старости тележка с облупившейся краской; вырезанные из дерева солдатики с грубо намеченными лицами; алфавитные кубики с полустёршимися буквами и картинками; ржавый погнутый кораблик из жестянки, который никогда уже не поплывёт, сколько ни ворожи.

Она осторожно провела по нему пальцем. Ржавчина изъела металл до кружева: под пальцем что-то хрустнуло, и маленький кусочек осыпался бурой трухой. На корме угадывалась корявая, едва различимая надпись, выцарапанная гвоздём или перочинным ножом. «Резвый».

Лангри представила, как маленький Эрик выводит эти буквы, высунув от усердия язык, потом несётся к воде, чтобы запустить свой кораблик в море, а Айлин стоит на берегу и смотрит на сына, и сердце её разрывается от любви и гордости.

Она вздохнула и осторожно вернула кораблик к остальным игрушкам. В такие моменты ей порой не хватало воздуха.

Лисьен деликатно кашлянула, привлекая её внимание к очередному ящичку.

В нём оказались альбомы для сухоцветов. Лангри поняла это, едва открыла первый из них. Из альбома пахнуло уснувшим летом. Внутри, переложенные тонкой папиросной бумагой, хранились сухие цветы. Айлин обстоятельно подходила к делу: все лепестки были на месте, а стебельки аккуратно расправлены.

— Ох-ох-х-х, — выдохнула Лисьен, заглядывая через плечо. — Это же герба-а-арий...

— Да, — сказала Лангри. — Айлин с любовью собирала.

Она осторожно перевернула страницу.

«Первоцвет весенний. Собран 12 марта на восточном склоне мыса. Цветёт раньше всех, даже когда снег ещё лежит. Хранитель говорит, что любит его за упрямство».

Лангри почувствовала воодушевление.

— Хвала Хранящей, она записывала, — негромко проговорила она. — Про каждый цветок... И про Хранителя... Ты понимаешь, как нам повезло?

— Покажите! — Лисьен подбилась под руку, сунула любопытный конопатый нос.

Дальше они листали альбом вместе.

«Фиалка душистая. Растёт в тени старого маяка, где почти не бывает солнца. Хранитель признался: эти цветы напоминают ему его мать, такие же милые и стойкие. От неожиданности я не нашлась, что ответить, промямлила, мол, не знала, что у духов бывают матери. Он засмеялся: „Всех, Лин, всех нас привели сюда мамы“».

— Лин, — прочитала Лисьен. — Надо же, он звал её Лин.

— Похоже на то... — вполголоса пробормотала Лангри.

«Роза шиповниковая. Цветёт в июне, весь мыс становится розовым. Хранитель может часами любоваться. Как-то раз он сказал: представляешь, у нас всегда есть то, что нужно для счастья. Солнце, цветы и свет маяка. А ночью в небе расцветают звёзды».

У Лангри защипало в глазах.

— Айлин правда его любила, — сказала она. — Не как мужчину — как... как друга. Как родного своего.

— Может, и как мужчину, — негромко проговорила Лисьен. — Только не как... ну... не как любовника, а как стихию... Он же дух, а не человек. И она его на расстоянии любила.

Лангри промолчала.

Они пересмотрели пять альбомов, не замечая, как уходит время.

Гвоздика, клевер, вереск, ромашка, зверобой.Каждый цветок был подробнейше описан: где растёт, когда цветёт, чем нравится Хранителю. Айлин не просто собирала гербарий, она создавала летопись, любовно укутывала в слова память о том, кто жил в море и любил цветы.

В шестом альбоме на самой последней странице обнаружился холщовый мешочек, перевязанный шёлковой тесьмой. К нему была пришита пожелтевшая бумажка с летящим почерком Айлин.

«Тому, кто найдёт. Смесь лепестков для призыва Хранителя: шиповник, фиалка, первоцвет, лаванда. Обязательно добавить свежие розовые лепестки, он их любит больше всего».

Лангри осторожно развязала мешочек. Внутри была сухая душистая труха: время истёрло лепестки почти что в пыль. Но пахло до сих пор удивительно сильно: терпко и горьковато.

— Хорошо, лепестки для новой смеси мы возьмём из гербария, — задумчиво произнесла Лангри. — Но свежие розовые лепестки... Где их найти в феврале?

Они с Лисьен переглянулись.

— Так, я придумала! — зажглась внезапной идеей Лангри. — В оранжерее же! Только откуда здесь оранжерея?

Теперь уже Лисьен задумалась.

— Вдова Лунд... — сказала она. — У неё во дворе теплицы, и в них всё время что-то растёт. Я видела, когда мимо проходила, больши-и-ие такие кусты. А стёкла в её теплицах из гномьего стекла, между прочим, это серьёзно.

— Там же просто кусты, — усомнилась Лангри. — В феврале они не цветут.

— Ну-у-у не зна-аю, — задумчиво протянула Лисьен. — Но спросить стоит.

Лангри завернула мешочек обратно в бумагу и убрала в карман.

— Я схожу к ней завтра.

— Я с вами!

— Нет. Ты остаёшься на маяке.

— Но я...

— Лисьен, — твёрдо ответила Лангри. — Если Хранитель появится, кто-то должен его встретить. И сварить ещё буйабеса. Ты же помнишь рецепт?

Лисьен насупилась, но спорить не стала.

— Ладно, — буркнула она. — Так и быть. Я смогу продержаться без приключений ещё один день. Но не больше.

Лангри рассмеялась и пригладила упрямый вихор на её макушке.

***

Вдова Лунд жила на окраине городка, в маленьком домике, выкрашенном в голубой и синий цвета.

Огромный двор был сплошь застроен теплицами, которые соединялись между собой в разветвлённую сеть. Стёкла в них тепло светились даже в серый февральский день, и внутри что-то буйно зеленело, цвело и тянулось к небу.

— А, вот и моя дражайшая барышня Лангри, — сказала хозяйка дома, открывая дверь ещё до стука. — С утра вас поджидаю. Чай уже готов.

Лангри, уже немного знавшая её манеры, всё равно опешила. Вдова умела удивлять.

— Вы меня ждали?

— А то как же, ждала, — лукаво подмигнула вдова. — Мотыльки нашептали, что дело у вас ко мне, причём первостепенной важности. Не удивляйтесь, пожилые дамы все такие: у нас своя информационная служба.

Она провела Лангри в маленькую уютную гостиную. На столе уже исходил мятным паром заварник, миндальные пирожные источали изысканный аромат. В доме тонко пахло ванилью. Лангри расправила плечи и почувствовала, как отпускает напряжение.

— Присаживайтесь, — мило прощебетала вдова. — Понимаю, что такие занятые барышни, как вы, в гости без серьёзной причины не ходят, но сначала мы будем пить чай и беззлобно сплетничать, как полагается хорошо воспитанным девочкам. Поверьте, даже самое срочное дело не испортится от чашки хорошего чая.

Лангри и не думала возражать. Эта милейшая пожилая дама славилась во всём городке как искуснейший кулинар, так что она с радостью приняла приглашение на чай.

Чай, к слову, оказался отличным, и Лангри с удовольствием сделала первый глоток, ощущая терпкую горчинку танина. Переехав сюда, она обходилась в основном местными травяными сборами и успела соскучиться по настоящему вкусу. Посыпанное сахарной пудрой пирожное с цельным миндалём внутри буквально таяло на языке. Лангри спохватилась, только когда потянулась за четвёртым.

— Удивительно вкусно, — не скрывая восторга, похвалила она угощение.

— Благодарствую, барышня, — польщённо улыбнулась вдова. — Я его с закрытыми глазами могу приготовить, как-никак, сто лет пеку по взаправдашнему волшебному рецепту. Начинала ещё в те времена, когда феей была.

Лангри поперхнулась чаем.

— Феей?

— А что? — вдова иронично приподняла бровь. — Не похожа? Ну да, старая уже, крылышки завяли, однако цветы до сих пор чувствую, и они меня помнят. Некоторые фейские навыки это, знаете ли, навсегда. Силу потеряла, конечно, когда в человека влюбилась да замуж вышла. Волшебство сразу иссякло. Но я не жалею. Мы с моим Франеком прожили хорошую жизнь...

Она откусила миндальное пирожное и с наслаждением запила чаем.

— Что же вас ко мне привело, моя дорогая?

Лангри отставила чашку и рассказала всё, как на духу: про Хранителя, про дневники деда, про Айлин, про мешочек с лепестками и про приписку — «обязательно добавить свежие розовые».

Вдова слушала внимательно, только брови её поднимались всё выше.

— Вот так история... — сказала она, когда Лангри закончила. — Айлин-то я хорошо помню, конечно. Скромная была женщина, светлая, не из простых, не из наших... В город почти не выходила, вся её жизнь вокруг семьи вертелась, все её смыслы там были. А цветы любила, да и они к ней тянулись. Самая квёлая рассада от её лёгкой руки оживала. Бывало, придёт ко мне за черенками, сидит, перебирает, глаза горят, а сама так и светится...

Она покачала головой.

— Подумать только, я и не знала, что Айлин с Хранителем дружила. Хотя... оно и понятно. Духи любят таких, искренних, нездешних.

— Вы поможете? — спросила Лангри. — Мне нужны свежие розовые лепестки, совсем немного. Я заплачу.

Вдова посмотрела на неё непроницаемым взглядом.

— Заплачу, — повторила она. — Глупая девочка. Ерунду говорите, а ещё волшебница. Маяк для мира нужен. И для меня тоже, и для Тобиаса, и для тех, кто в море выходит, и для тех, кто дома сидит. Свет ведь общий.

Она накинула на плечи старенькую шаль.

— Пойдёмте, барышня, — поманила с улыбкой. — Покажу вам розы.

Теплица встретила их влажным тёплым воздухом и запахом земли. Вдоль длинной стеклянной стены росли кусты роз разного размера, с бутонами на любой вкус и цвет. Белые, красные, жёлтые, тёмно-бордовые и даже бледно-голубые. Нежно-розовым, точно рассветное майское небо, тоже место нашлось.

— Вот эти, — сказала вдова, останавливаясь у самого пышного куста. — Чайно-гибридные. У меня их однажды даже на королевскую свадьбу заказывали. Цветут почти круглый год, если уход правильный. Айлин их больше всех любила, всегда у меня брала — для букетов, говорила. А на самом деле вон для чего…

Она достала из кармана рабочего фартука маленькие садовые ножницы и срезала три распустившихся бутона.

— Хватит?

— Вполне, — энергично кивнула Лангри.

Она взяла в руки изящные цветы, чуть влажные от тепличной сырости. Само их присутствие в сером феврале выглядело маленьким чудом.

— Спасибо, — растрогавшись, сказала Лангри — Я правда очень...

— Тш-ш-ш, — приложила палец к губам бывшая фея. — Не благодарите. Общее дело делаем.

Она тепло улыбнулась, и на мгновение Лангри показалось, что в полумраке теплицы за её спиной трепыхнулись ажурные полупрозрачные крылья.

— Ступайте, моя хорошая, ступайте, — с лёгкой грустью в голосе промолвила вдова. — Хранитель ждать не любит, это я вам как бывшая фея говорю.

***

Лангри вернулась на маяк уже в сумерках.

Лисьен выскочила на крыльцо, едва заслышав шаги.

— Ну что? — выдохнула она. — Получилось? Дала розы? Нет?

Лангри молча помахала упакованным в три слоя бумаги букетом.

Лисьен радостно взвизгнула и бросилась ей на шею.

— Я знала! Вот ни минутки не сомневалась! А они пахну-у-ут! Смотрите, они пахнут настоящими розами! А можно один понюхать? А можно я его засушу? А можно...

— Лисьен, — остановила её Лангри. — Дыши.

Лисьен сделала глубокий вдох и немного успокоилась.

— Ой, это я от счастья! — протараторила она. — Просто у нас теперь всё есть. И лепестки, и розы. И буйабес сварим. Теперь он точно придёт.

— Это уж как он сам захочет, — пожала плечами Лангри. — Духи не приходят по заказу.

— Придёт, — уверенно сказала Лисьен. — Я чувствую.

Она осторожно взяла одну розу за длинный стебель и поднесла к лицу.

— Айлин их любила, — пробормотала, уткнувшись в бутон носом. — Значит, и Хранитель любит. Они же друзья были.

Лангри смотрела на неё и думала о том, как много в этой девчонке света, как безоглядно и чисто она умеет верить — просто потому, что иначе нельзя.

— Пойдём в дом, — сказала Лангри. — Завтра будем подбирать лепестковый сбор.

— А сегодня?

— А сегодня испечём миндальные пирожные и будем пить чай. Всё печенье только не слопай, оставь Элиану. Он завтра обещал прийти.

— Вы всегда так говорите, — улыбнулась Лисьен. — Всё не слопаю, не влезет же. А жаль.

Смеясь, они вошли в дом.

***

Всю ночь за окном растревоженно гудело море. Бобс тоже тревожился, бродил по дому, выискивая свежие мышиные норы, но Лангри спала крепко, и сны ей снились исключительно приятные. Розы дремали в высокой вазочке на столе, наполняя комнату тонким ароматом.

***

Утро заугрюмилось, не успев начаться. Небо набрякло влагой, но дождь всё не шёл: вместо него в воздухе порхали редкие злые снежинки. Они взмывали в резких порывах ветра, впивались в лицо и таяли на губах солёной водой.

Лангри стояла на крыльце и смотрела на мечущееся море. Серые валы накатывали на берег, пенились, отступали, чтобы через мгновение наброситься на скалы снова.

— Плевать. Сегодня, — наконец сказала она. — Самый лучший день для начала новой жизни — всегда сегодня.

Лисьен вышла следом, закутанная в огромное вязаное пончо, которое Лангри купила ей в городе. Из-под глубокого капюшона виднелись только кончик носа и глаза: серьёзные, чуть испуганные.

— Я готова, — бодро отрапортовала Лисьен. — Буйабес в бидончике, лепестки в чаше, розы...

— Розы у меня, — сказала Лангри. — Под полой, чтобы ветром не выдуло.

Она похлопала себя по бушлату. Там, под плотной прорезиненной тканью, прятались три нежно-розовых цветка, прижатые к самому сердцу.

Бобс выскочил на крыльцо, въерошил шерсть. Ветер сегодня разгулялся настолько сильно, что даже Особо Наглая Чайка не решилась высунуть досужий клюв из укромного гнезда в скалах. Но у кота было очень важное дело, и он полнился решимости превозмочь даже плохую погоду.

— А Бобс куда собрался? — удивлённо спросила Лангри, зная, что этого неженку и в хорошую погоду из дому не особо-то выманить.

— Бобс идёт с нами, — твёрдо ответила Лисьен. — Он тоже имеет право. Он же местный уже.

Услышав своё имя, кот решительно спрыгнул со ступеньки. Шерсть на загривке ворошило ветром, вибриссы обвисли, но вид он имел донельзя важный. Король, обходящий свои владения в любую погоду, не меньше.

— Ну, пошли, — вздохнула Лангри. — Чего стоять и мёрзнуть.

Вскоре они спустились к самой воде.

Ветер здесь был особенно злым, рвал одежду и задувал за шиворот. Волосы у Лангри тут же растрепались, не помогли ни шапка, ни капюшон, и она шла, злясь на себя, что не додумалась заплести косу потуже. Лисьен прижимала маленький бидончик с буйабесом к груди обеими руками, стараясь сохранить тепло. Бобс шёл следом, перескакивая с камня на камень и недовольно жмурясь от летящей в морду колкой снежной крупки.

Лангри остановилась у кромки прибоя.

Море стало почти чёрным, без единого просвета. Волны, шипя, набегали на берег, отступали и снова с шумом кидались на камни, дробясь в обжигающе холодную взвесь.

— Давай сюда лепестки, — сказала Лангри.

Лисьен протянула чашу. Сухие лепестки шиповника, фиалки, первоцвета и лаванды пахли сладко и чуть горьковато, как потревоженная память.

Лангри зачерпнула горсть и бросила в воду.

— Это тебе, — сказала она, не зная, что следует говорить. — От Айлин. Она собирала их для тебя много лет.

Море подхватило лепестки, закружило, понесло в глубину — и с новой волной вернуло обратно. Мокрые, бессильные, они распластались на гальке.

Лангри замерла.

— Ещё, — сказала она. — Сейчас попробуем ещё.

В воду полетела вторая пригоршня, следом третья.

Волны принимали лепестки — и возвращали, снова и снова, будто море не хотело их брать, будто дары были не те.

Тогда Лангри достала из-за пазухи розу: нежную, живую. Оторвала заледеневшими пальцами несколько лепестков, бросила в воду.

— Ну пожалуйста, возьми, — просительно прошептала она. — Не знаю, что ещё сделать. Я принесла всё, что смогла. Сухие лепестки, свежие розы, буйабес... Лисьен, покажи буйабес!

Лисьен шагнула вперёд, приподняла крышку бидончика. Тёплый пар ударил в лицо, запахло морем, чесноком, фенхелем.

— Айлин варила такой же, — сказала Лангри. — Мы приготовили по её рецепту.

Море молчало. Волны злобно вгрызались в берег. Бесполезные лепестки трепетали у самой кромки. Ветер трепал полы бушлата, леденил щёки.

Лангри стояла и смотрела на воду.

Она не знала, сколько прошло времени. За спиной переминалась с ноги на ногу Лисьен, Бобс, не выдержав холода, тёрся о её зимние ботинки, жалобно мяукал, просясь на руки.

— Иди домой, ребёнок, — не оборачиваясь, упавшим голосом сказала Лангри. — Чуда не будет.

— Но...

— Иди. Замёрзнешь.

Лисьен помялась ещё немного, потом подхватила Бобса и побрела к маяку. Маленькая фигурка в огромном пончо с котом на руках быстро растаяла в снежной круговерти.

Лангри осталась одна.

Ветер дул в спину, толкал к воде. Снежинки быстро таяли на лице, смешиваясь с солёными брызгами.

Лангри смотрела на море и думала об Айлин. Когда-то она стояла здесь, на этом самом берегу, и бросала в волны лепестки. И вода светилась у её ног. И Хранитель приходил.

— Почему ты ко мне не приходишь? — с обидой спросила Лангри. — Я такая же, как Айлин. Я тоже хочу зажечь свет...

Она не договорила.

Роза всё ещё была у неё в руке, последние не сорванные лепестки трепетали на пронизывающем ветру. Лангри сжала стебель сильнее, чем следовало — и тонкий острый шип впился в палец.

— Ай! — выдохнула она.

Кровь выступила яркой тёплой каплей. Лангри уже подносила палец к губам, но, осенённая внезапной идеей, присела и сунула его в воду, смывая кровь.

Море замерло на выдохе, волны застыли на полпути к берегу. Ветер стих. Снежинки повисли в воздухе, не решаясь упасть.

А потом волны вскипели, кружа намокшие лепестки в бешеном водовороте. Вода взметнулась столбом, засветилась изнутри холодным глубинным светом, и из этого света начал проступать аморфный неуловимый силуэт. Капли воды стекали по нему, форма менялась каждое мгновение, то собираясь в высокую и стройную фигуру, то сгорбленную и старую, то вообще не принадлежащую человеку.

Но самым пугающим было лицо. Оно тоже текло, менялось, проступало и исчезало. Лангри видела в нём старика с провалившимися глазами, и молодого парня с разбитым лбом, и девочку с мокрыми волосами, и ещё десятки, сотни лиц — всех, кого море забрало за долгие годы.

Потом, сложившись из шипения пены, гула ветра и дрожи земли под ногами, возник голос: низкий, глубинный, вызывающий озноб вдоль позвоночника:

— Ты пролила кровь в мои воды.

Лангри от ужаса не могла пошевелиться. Язык прилип к нёбу.

— Твоя кровь, — продолжал голос. — Я её помню. Много лет назад сюда приходила другая женщина, в её жилах текла такая же полная жизни кровь.

Фигура качнулась, приближаясь. Лангри увидела, как внутри прозрачной толщи проступает лицо: почти человеческое, почти родное.

— Айли-и-и-ин, — пророкотал голос. — Ты па-а-ахнешь Айли-и-ин.

— Я... — Лангри сглотнула. — Я её внучка. Я никогда её не видела, но я её внучка.

Хранитель долго молчал. Вода перетекала внутри него, меняла очертания, и Лангри вдруг показалось, что он плачет. Только слёзы его — это тоже море, и их не отличить от волн.

— Айли-и-ин, — глухо прогудел он. — Она приходила на этот берег каждый месяц. Приносила цветы, говорила со мной, рассказывала о сыне, о муже, о маяке.

— Я... Да, я читала её записи, — сказала Лангри. — Она вас любила.

— Любила, — эхом отозвался Хранитель. — Так может любить только человек: не боясь и не рассчитывая на ответ... Её сердце было открыто...

Он помолчал.

— А потом Айлин перестала приходить. Я ждал. Посылал волны к её берегу, но она не выходила. И Эрхар не выходил. Тогда я перестал приходить даже к Эрхару.

— Она умерла, — тихо сказала Лангри. — Очень давно. Ещё до того, как я родилась.

Хранитель замер.

Водоворот внутри него остановился. Свет померк.

— Умерла-а-а, — гулко выдохнул он, и в воздухе взъярились снежинки. — Я зна-ал. Знал, но не хотел верить...

— Она оставила это, — сказала Лангри и протянула ему мешочек с лепестками. — Для вас. Собирала много лет.

Хранитель долго смотрел на предлагаемый ему дар, и в какой-то момент его текучее изменчивое лицо вдруг стало почти человеческим.

— Отпусти их, — прошелестел он. — Положи в воду.

Лангри высыпала лепестки в море, и на этот раз они не вернулись. Вода закружила их и унесла в глубину.

— Спасибо, — всплеснул волной Хранитель. — Теперь я знаю, что она помнила.

Он помолчал, глядя на маяк, потом перевёл прозрачные глаза на Лангри.

— Ты пришла за светом, — порывом ветра просвистел он. — Маяк без меня слабеет.

— Хуже. Он умирает, — возразила Лангри. — Я не знаю, как это связано. Дед не написал.

— Эрхар, — голос Хранителя чуть дрогнул, — знал. Раньше мы часто говорили... Он спрашивал о ветре, я спрашивал об Айлин. Мы были... хорошие соседи. Друзья, которым не нужно много слов.

— Расскажите про него, — попросила Лангри. — Пожалуйста.

Хранитель покачал головой, и вода плеснула в стороны.

— Для разговоров ещё будет время. Сейчас важнее другое. Для мира нужен маяк, а твой свет умирает. Мне тоже нужен свет, я без него — только вода. Мы нужны друг другу, Лангри, потому маяк должен жить вечно.

Он протянул к ней руку — точнее, дрожащую струю воды, лишь на мгновение принявшую абрис руки.

— Дай мне живое.

Лангри протянула застывшую розу.

Хранитель взял её, и цветок растворился в его ладони, став частью вечной воды.

— Когда вы настроите маяк, позови, и я приду, — сказал он. — Взойдёт новая луна, и всё опять начнётся.

— Спасибо. Я позову, — тихо ответила Лангри

Хранитель начал таять. Фигура его становилась всё прозрачнее, пока не слилась с волнами окончательно.

— Передай той маленькой смешной девчонке, — донеслось уже из глубины, — что буйабес у неё получился почти как у Айлин.

Лангри улыбнулась сквозь слёзы.

— Непременно передам. Лисьен от счастья с ума сойдёт.

Море вздохнуло в последний раз и стало обычным: серым, февральским. Ветер снова дунул в ледяной рог, и снежинки заплясали в шальном вихре.

Лангри стояла на берегу и смотрела сквозь слёзы, затуманившие глаза, как волны уносят вдаль нежно-розовые лепестки.

Там, в глубине, живёт дух моря, который помнит Айлин и Эрхара. И Эрика тоже помнит. И от этого её семья словно бы становится крепче, ведь недаром Айлин звала его Хранителем. А теперь он принял её, и скоро придёт зажигать свет, непременно придёт. Он же обещал.

Лангри смахнула слёзы, повернулась к морю спиной и и впервые за много дней пошла домой с лёгким сердцем.

Лисьен сидела на крыльце, закутанная в толстое пончо. Из широкой прорези рукава выглядывала довольная мордаха Бобса.

Увидев Лангри, Лисьен вскочила.

— Ну что?! Он пришёл?! Вы говорили?! А почему вы плачете?! Всё плохо?!

— Всё хорошо, — сказала Лангри и вдруг обняла её. — Всё очень хорошо, Лисьен. Он придёт, когда мы настроим маяк.

— Придёт? — выдохнула Лисьен. — Правда-правда?

— Правда. И ещё он сказал, что твой буйабес точь-в-точь как у Айлин.

Лисьен замерла, потом медленно расплылась в счастливой улыбке.

— Я же говорила, — сказала она. — Я ни минуты не сомневалась.

Бобс, зажатый между ними, возмущённо засопел и потребовал, чтобы его немедленно опустили на твёрдую почву.

Они вернулись в тёплый дом, где на подоконнике в расписанном Лисьен горшке цеплялась за влажную почву герань, передумавшая умирать, и пахло миндальными пирожными.