Глава 6. Тот, кто ждёт в глубине

О том, что маяку нужен дух, Лангри узнала случайно.

Дедовы дневники она читала по вечерам, когда Лисьен засыпала после занятий, а Бобс сворачивался калачиком у тёплой печи. Сегодня Лангри добралась уже до пятой тетради. Строчки плыли перед глазами, сливаясь в сплошную череду линз, шестерён, фаз луны и давления масла. Она уже почти засыпала, как вдруг выхватила глазами слово, от которого сон мигом слетел.

«Сегодня говорил с Хранителем. Он сказал, что зима будет тяжёлой, рыба уйдёт на глубину раньше обычного. Я ответил, что мои заботы это свет, а не рыба. Он усмехнулся: „У рыб тоже есть глаза. Если не будет глаз, кто увидит твой свет? Мы нужны друг другу, Эрхар“».

Лангри отчеркнула запись ногтем. Не дух моря, Хранитель... С большой буквы, как имя.

Она принялась листать дальше, теперь уже целенаправленно идя по взятому следу, выискивая это слово. Записи о Хранителе встречались редко, были разбросаны по годам, будто дед не считал важным записывать разговоры с тем, кто всегда рядом.

«Хранитель сегодня не в духе. Море штормит третьи сутки, рыбаки сидят на берегу. Я поднялся на маяк и зажёг свет раньше обычного. Он успокоился к полуночи».

«Айлин спросила, можно ли приносить Хранителю дары. Я сказал, что можно, но он редко их принимает. Она засмеялась, мол, придумаю такие, от которых он не откажется. Нисколько в этом не сомневаюсь, она может».

«Сегодня Хранитель спас мальчишку из портовой шайки. Тот упал с причала в шторм, в ледяную воду. Никто не решился прыгать, а Хранитель подхватил его и вынес на берег. Мальчишка потом неделю бредил, что его кто-то зовёт. Рыбаки теперь обходят маяк стороной, боятся. Глупые люди. Если бы они знали, сколько раз он их спас...»

Лангри потёрла уставшие глаза. Голова гудела.

— Хранитель... — прошептала она. — Кто ты?

Бобс, дремавший на подоконнике, многозначительно повёл ухом, но глаза не открыл.

***

Утром она поднялась на маяк.

Элиан ещё не пришёл, Лисьен возилась внизу, в гостиной, перебирала свои тетради, мурлыча новую песенку. Бобс поначалу увязался было за Лангри, но выскочив на улицу и пройдя с десяток шагов по промёрзшей земле, внезапно передумал и поскакал обратно — досматривать утренние сны на тёплой лежанке.

Так что в фонарной комнате Лангри оказалась одна.

Свет горел тускло, теплясь едва-едва: фонарь работал, не наполняясь жизнью. Линзы были чисты, шестерни смазаны, но Лангри ощущала, что маяк спит, погружённый в густой внутренний мрак, как человек в коме.

Лангри подошла к окну.

Тяжёлое, сизое от мелкой зыби море простиралось до самого горизонта. Волны накатывали на скалы с ленивой сытой уверенностью, будто знали, что никуда камням не деться, берег от них не сбежит. Вода выглядела такой холодной, что, казалось, если протянуть руку, она обожжёт сильнее огня.

Лангри прижалась лбом к ледяному стеклу, от чего сразу же заломило виски.

— Я уже знаю, — прошептала она тихо-тихо, будто боялась, что кто-то подслушает, — что ты здесь. Ты помогаешь, да? Дед с тобой часто разговаривал...

Море молчало. Только волны мерно били в скалы, и в этом ритме чудилось что-то насмешливое. «Говори-говори, — словно бы отвечали они своим несмолкаемым шелестом. — На-а-ам вс-с-с-сё ра-а-авно».

— Я не знаю, как тебя звать, — продолжила Лангри, — и какие дары ты принимаешь. А может, тебе уже и не нужен свет моего маяка....

Она запнулась, потому что внезапно поняла, что впервые назвала маяк своим. Это было непривычно и чуть-чуть страшно.

Ветер ударил в створку окна с яростной силой; стекло жалобно задребезжало. Лангри отшатнулась. На мгновение ей показалось, что створка сейчас распахнётся и в комнату ворвётся что-то огромное, древнее. Но нет, ветер стих так же внезапно, как и взвился.

— Но мне сказали, — выдохнула Лангри, — что мы нужны друг другу. Свет и рыба. Маяк и море.

Она помолчала. В комнате мерно колыхалась медуза тишины.

— Если это правда, дай знак.

Лангри зажмурилась.

Ответа не было. Только волны шумели внизу, только ветер бродил за стеной, продрогшим щенком завывая в щелях.

Она открыла глаза.

Море было таким же, как минуту назад: тёмным и равнодушным. Никто её не услышал. Лангри подождала ещё немного, чувствуя, как гулко колотится сердце. Потом вздохнула, поправила шарф и пошла к лестнице.

— Ну и ладно, — сказала она уже в дверях. — Я всё равно тебя найду.

Маяк безразлично молчал, и молчало море. Но, уже ступив на скрипучую ступеньку, Лангри вдруг почувствовала тем местом между лопаток, которое всегда первым чует опасность, что за ней наблюдают.

Она резко обернулась. В фонарной комнате никого не было, лишь свет в лампе горел чуть ярче, чем минуту назад. Или ей показалось?

***

— Не хочет, — спустившись, сказала она Лисьен. — Не слышит. Или я не так говорю.

— А вы пробовали по-другому? — спросила Лисьен.

— А как по-другому?

Лисьен пожала плечами.

— Ну, не знаю. Может, ему нужно имя. Или там... ритуал. А может, время... Духи же не любят, когда их торопят.

***

— А ты откуда про привычки духов знаешь?

— Из книжек, — сказала Лисьен. — И вообще, это же логично. Если ты живёшь в море пятьсот тыщ лет, у тебя наверняка своё расписание. Не будешь же ты бежать по первому зову каждой смотрительницы.

— Вот ещё! Я не каждая, — возразила Лангри. — Я единственная.

— Ну вот, — кивнула Лисьен. — Значит, тем более подождёте.

Но ждать у Лангри никогда не получалось. В ней крепла уверенность, что без Хранителя маяк, даже полностью исправный, будет только огромной лампой, светящей в ночи. А она чувствовала, что он способен на большее. Лангри не понимала, как именно дух связан с фонарём. Дед не оставил схем, не написал инструкций — только обрывки фраз да скудные впечатления, вот и всё тебе семейное наследие.

— Мне кажется, там всё устроено как у человека, — сказала Лисьен, когда они сидели на кухне вечером. — Маяк это тело. Регулятор, допустим, сердце. А Хранитель... ну, душа, наверное. Без него маяк есть, а света настоящего нет.

— Откуда ты... — начала Лангри.

— Не знаю, — перебила Лисьен. — Просто чуйка. Я же артефактор. Артефакты без души это просто железки. Самые лучшие — те, в которые кто-то вдохнул жизнь.

Она помолчала.

— Ваш дед вдохнул. А может, тот, кто был до него... И Хранитель, наверное, тоже. А теперь деда нет, и Хранитель... не знаю. Может, обиделся, может, уснул. Или ждёт, пока его позовут правильно.

— А как правильно? — спросила Лангри.

Лисьен развела руками.

— Этого я не знаю. Но Тобиас, он же старожил. Может, помнит?

Лангри посмотрела в окно. За стеклом темнело море, и в его глубине, возможно, ждал нужного знака тот, кого дед называл Хранителем.

— Пойду к Тобиасу, — решила она. — Завтра с утра.

— Я с вами, — тут же отреагировала Лисьен.

— Нет. Ты остаёшься на маяке.

— Но я...

— Если Хранитель появится, кто-то должен его встретить, — сказала Лангри. — Вдруг он решит объявиться именно завтра?

Лисьен не нашлась что возразить.

— Хорошо, — вздохнула она. — Но если он объявится, я ему сразу скажу, что вы его ищете.

— Скажи, — энергично кивнула Лангри.

— И что вы хорошая.

— Это лишнее.

— Не лишнее, — упрямо сказала Лисьен. — Духи любят, когда про людей говорят хорошее. Это я тоже из книжек знаю.

Лангри лишь головой покачала. Девчонка была невероятно упряма. Прямо как она.

— Делай что хочешь, — сказала она. — Ты всё равно уже делаешь.

Лисьен улыбнулась всеми своими веснушками сразу и уткнулась в учебник.

***

В это серое и безветренное утро Тобиас снова сидел на пристани, чинил сети; пальцы его проворно бегали по ячейкам, стягивая узлы. Увидев Лангри, старик ухмыльнулся в усы и отложил челнок.

— А, ба-арышня, — нараспев произнёс он. — С утречком.

— С утречком, — кивнула Лангри. — Я по делу.

— Ох, молодёжь, всегда вы по делу, — начал Тобиас свою обычную присказку. — Чай не пьёте, рыбу не ловите, только дела делаете.

— Тобиас, — сказала Лангри, не поддаваясь на провокацию. — Вы знаете, кто такой Хранитель?

Старик замер.

Руки его, только что ловко сновавшие по сети, остановились. Он встревоженно посмотрел на Лангри.

— Откуда вы это имя знаете?

— Из дневников деда. Он писал о нём.

Тобиас отложил сеть, снял шапку и провёл ладонью по лысеющей голове.

— Хранитель, значит... — сказал он. — Вот и вспомнился. Давненько я это имя не слышал. Думал, оно вместе с Эрхаром ушло.

— Не ушло, как видите, — запахивая дедов бушлат, ответила Лангри. — Нужен он мне позарез. Маяк без него не работает. Вернее, работает, но... не так.

— Не так, — эхом отозвался Тобиас. — Это вы верно заметили.

Он посмотрел на море, где за утренней дымкой угадывался неясный силуэт маяка.

— Не знаю я, как его вызвать, барышня, — нехотя проговорил старик. — И никто не знает. Он сам приходит, когда захочет. Эрхар с ним часто разговаривал, это правда. Но они знакомы были много лет. Там ритуал не нужен был, там... целая жизнь.

— Но дед же с ним как-то познакомился? — не сдавалась Лангри. — С чего-то же это началось?

Тобиас поскрёб затылок.

— Да чтоб я знал, барышня... Эрхар мне не рассказывал, а я и не спрашивал. С духами так: если они хотят, чтобы ты знал, ты узнаешь. А если нет, лучше и не лезть.

Он помолчал, хмуря смуглый лоб.

— Но одно я знаю точно, — добавил после паузы. — Хранитель любил Айлин.

Лангри замерла.

— Любил?

— По-своему, по-духовски. Она цветы ему носила, лепестки засушенные, ветки всякие на берегу собирала. Говорила, что море любит красоту. И он приходил.

— Откуда вы знаете?

— Видел как-то вечером, — сказал Тобиас. — Уже и солнце на закат шло. Сидел на причале, чинил сети, как сейчас. Айлин зашла по колено в воду и бросила лепестки в волны. И вдруг вода засветилась прямо у её ног, ровно кто зажёг фонарь в глубине.

***

Он покачал головой.

— Я тогда молодой был, зелёный совсем. Испугался, понятно, убежал. А утром спросил Эрхара: что это было? Ну, он мне и сказал серьёзно так, ты, мол, ничего не видел, Тобиас. Понял? Дак я и понял, как не понять-то? Ну и всё, я забыл, что видел. До сего дня и не вспоминал даже.

Лангри молчала.

— Значит, цветы, — сказала она наконец.

— Они самые, барышня, — кивнул Тобиас. — Сухие лепестки. И время. Духи не любят спешки.

Старик снова взялся за сети, но вдруг остановился и шлёпнул себя по лбу, словно вспомнил что-то важное.

— Погодьте-ка, барышня, не убегайте. Чуть не забыл. Тут у меня для вас кое-что есть.

Он полез в стоящий рядом ящик и выволок оттуда внушительных размеров брезентовый куль, перехваченный бечёвкой. Кулёк уже немного подмок и источал настолько сильный запах моря, что чайки на причале мгновенно встрепенулись и подлетели поближе

— Это что? — с опаской спросила Лангри.

— Рыба. Живая ещё, — сказал Тобиас и для пущей убедительности встряхнул мешок. В нём что-то встрепенулось и заскреблось. — И не только. Тут камбала, бычки, ещё какие-то морские гады, я уж и названий ихних не помню. Всё на уху пойдёт. А то и на буйабес.

— На что?

— Буйабес, — повторил Тобиас. — Суп такой. Рыбацкие жёны его варят, когда улова много. Помидоры туда, чеснок, травы всякие. Айлин варила, ох, вкуснота-а, пальчики оближешь. И Хранитель, говорила, этот запах любил. Море его, что ли, напоминало.

Он хитро прищурился.

— Вы тоже сварите, барышня. А там, глядишь, и дух ваш явится на огонёк.

Лангри приняла куль. Он и правда был тяжёлый, мигом оттянул руки.

— Спасибочки, — сказала она и улыбнулась. — Сейчас главное домой скорее добежать, чтоб чайки не отобрали.

— Не за что, — махнул рукой Тобиас. — Рыба в море общая. А буйабес — тем более.

***

Лангри вернулась на маяк, нагруженная, как майсенский рабочий ослик.

Лисьен выскочила на крыльцо, увидела куль, заглянула внутрь и издала писк, средний между ужасом и восторгом.

— Это всё придётся есть? — спросила она. — Мы это всё будем чистить?

— Ещё как будем,— сказала Лангри. — Нам предстоит увлекательный день. А когда почистим, будем варить.

— А что варить?

— Буйабес.

Лисьен округлила глаза.

— Это который рыбацкий суп? Из разных рыб? С травами? Я читала, это очень сложно!

— Айлин же варила, — сказала Лангри. — Мы тоже сможем. Найдём рецепт, наверняка в её книге есть. К тому же Тобиас сказал, что Хранитель любил этот запах.

Лисьен решительно закатала рукава.

— Тогда надо разобрать улов, — сказала она. — Камбалу отдельно, бычков отдельно. И этих... страшилов морских. Как их чистить, я не знаю...

— Научимся, — сказала Лангри. — Можно подумать, я знаю.

Они посмотрели друг на друга, потом на куль, который стоял между ними живым воплощением вызова. Внутри него ещё копошились не до конца уснувшие крабы. Бобс уже восседал рядом, изо всех сил изображая олимпийское спокойствие, но вибриссы его подрагивали в такт утробному мурчанию.

— Ладно, — бодро сказала Лангри. — Нас мало, но мы в полосатых фартуках. Не спешим, не нервничаем. Бабуля Эрса непременно сказала бы, что рыба не терпит суеты, но уважает усердие.

— Моя бабушка ничего такого не говорила, — вздохнула Лисьен. — Она вообще со мной не разговаривала, наверное. Я совсем ничего не помню.

Лангри помолчала.

— Теперь буду говорить я, — сказала она. — Поверь, во мне столько сентенций, что хватит на десятерых, ты ещё пощады попросишь. Тащи сюда нож.

Они возились с рыбой часа два.

Плоская камбала поддалась легко, она почти сама снимала с себя шкуру. Бычки сопротивлялись, цеплялись колючими плавниками, норовя уколоть неосторожные пальцы. С мидиями быстро разобрались, их всего-то и надо было, что промыть от песка и удалить биссусы. А вот морские гады... Лисьен сказала, что они похожи на выходцев из Искажённого мира, и отказалась к ним прикасаться, пока Лангри не покажет, с какой стороны безопасно заходить.

— Так-сяк. Как сможешь, — сказала Лангри, ловко вспарывая брюхо очередному чудовищу. — И вытаскиваешь. Потом промываешь. Ничего сложного.

— Ага, это для вас ничего, а мне страшно, — пробурчала Лисьен, но взялась за нож.

Бобс получил свою долю: меленько нарезанные и приваренные рыбные брюшки, поданные с бульоном в отдельной миске. Он ел с достоинством, не торопясь, тщательно пережёвывая каждый кусочек.

— Аристократ он у вас, — сказала Лисьен.

— Он у меня изменник, — наставив на него нож, ответила Лангри. — Но еду любит правильную, этого не отнимешь.

Когда рыба была выпотрошена и нарезана крупными кусками, Лангри занялась овощами для бульона.

Нарезала лук крупными кольцами, а очищенные от шелухи зубчики чеснока примяла ножом, чтобы отдали сок. Вяленые помидоры (за неимением свежих) перетёрла ложкой прямо в кастрюле. Начистила пару крупных картофелин и морковь.

— А это пахнючее зачем? — спросила Лисьен, кивая на пучок сухих трав.

— Фенхель, — сказала Лангри. — Бабушка всегда добавляла. Говорила, что рыба без фенхеля как небо без солнца.

— Ваша бабушка, — хмыкнула Лисьен, — наверное, была оч-чень мудрой женщиной.

— Точно-точно! — кивнула Лангри. — Очень мудрой и очень громкой. И ворчливой. И пекла такие пироги, что соседи приходили к окнам нюхать и закатывать от восторга глаза. А во дворике у нас росли кусты шиповника во-о-от с такими... — она отмерила добрых сантиметров десять, — шипами, так что ты представляешь, чего им стоило приобщиться к прекрасному.

Лисьен рассмеялась.

— Она вас любила, — сказала она и слямзила со стола гренок с сыром. — Это сразу видно. Вы у неё научились не только готовить, но и... ну, всему.

Лангри помешала бульон. Пахло уже ошеломительно.

— Научилась, — сказала она. — Не всему, но многому.

Буйабес томился на самом маленьком огне, источая душистый пар.

Лангри то и дело снимала пену, пробовала бульон, добавляла соль и перец. Лисьен сидела рядом, подперев щёку кулаком, и смотрела на кастрюлю с восторгом и страхом, словно там наливался киноварью кристалл философского камня.

— А Хранитель точно придёт? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответила Лангри. — Тобиас сказал, что он любил этот запах. При Айлин.

— При Айлин, — эхом отозвалась Лисьен. — А при нас как будет?

Лангри посмотрела в окно. Небо продолжало хмуриться, но море было спокойным. Сегодня оно словно дремало под плотным серым одеялом штиля, не подавая признаков жизни.

— Кто ж знает, — повторила она. — Но если не попробуем, то и не узнаем.

***

Буйабес удался. Золотистый, пахнущий морем, чесноком и южными травами, он издавал такой аромат, что закопошились даже заблудившиеся между мирами тени, таившиеся по укромным углам чердака. Лангри заметила краем глаза шевеление в щелях под потолком: серая полупрозрачная дымка потянулась вниз, втягивая запах, и так же быстро исчезла, поняв, что здесь ей угощение не светит. Тени всегда были голодны, но к еде живых не прикасались — только нюхали, подпитывая угасающую память.

Когда Лисьен разлила похлёбку по глубоким глиняным мискам, Бобс, обычно равнодушный к жидкой пище, заинтересованно потянул носом. Он даже привстал на лежанке, вытянул шею, потом сделал несколько осторожных шагов в сторону стола. Усы его подрагивали, ноздри раздувались: кот явно пытался понять, можно ли это есть и если да, то сколько.

— Не вздумай. Тебе нельзя, — сказала Лангри, не оборачиваясь. — Там лук и чеснок.

Бобс посмотрел на неё с выражением глубочайшей обиды. Лук и чеснок, подумать только! Знала бы хозяйка, сколько он уже сгрыз зелёного лука, когда они жили в Лиссе! Там у него, между прочим, был свободный выгул и все соседские участки в открытом доступе. И город не чета этому, фешенебельный. Смешная женщина, она вообще понимает, что коты — существа древние и мудрые, и сами знают, что им можно, а что нельзя?

— Не смотри на меня так, — добавила Лангри. — Твой гипноз не поможет.

Бобс тяжко вздохнул, демонстративно отвернулся и улёгся мордой в угол, но нос его ещё долго подрагивал, ловя ускользающие волны восхитительного аромата.

— Ему нельзя, — с нажимом повторила Лангри, отвечая на просительный взгляд Лисьен. — Там лук. Для них это яд.

— Он же ко-от, — состроила та умильную рожицу, всё ещё надеясь разжалобить Лангри. — Ему всё нельзя.

— Вот и не давай.

Лисьен тяжело вздохнула и уткнулась в свою тарелку.

Дальше ели молча, наслаждаясь горячим насыщенным супом с лёгкой горчинкой фенхеля и сладостью тушёных помидоров. Лангри закрыла глаза и на мгновение оказалась в другом мире, в другой кухне, где бабушка Эрса притворно ворчала, что внучка опять не досолила бульон.

— Вкусно, — проговорила Лисьен, наворачивая ложку за ложкой. — Очень вкусно. Прямо как...

Она запнулась.

— Как что? — заинтересованно спросила Лангри.

— Как будто дома, — тихо сказала Лисьен. — Хотя у меня никогда не было своего дома. Но, наверное, это так пахнет.

Лангри не ответила. Она просто налила Лисьен добавки.

За окном стемнело.

Лангри вышла на крыльцо с чашкой ромашкового чая. Смотрела на море и слушала, как волны лижут прибрежные камни.

— Если ты здесь, — негромко сказала она, — знай: я сварила буйабес по рецепту Айлин. Тобиас сказал, ты любишь этот запах.

Море тихо шуршало пеной.

— Я не прошу тебя приходить прямо сейчас, — добавила Лангри. — Конечно, ты не обязан. Просто... знай, что я здесь и чиню маяк. И мы будем зажигать свет, с тобой или без тебя.

Она помолчала.

— Но лучше с тобой.

Шипя и пенясь, накатила на камни волна — и снова отхлынула, повторяя вечный ритм. На тёмно-лиловом небе проклюнулись первые звёзды.

Лангри допила чай и вернулась в дом.

— Не пришёл... — вздохнула Лисьен.

— Как видишь, — согласилась Лангри.

— Ничего, — сказала Лисьен. — Мы же лепестки ещё не пробовали. И рыбы нам на три похлёбки вперёд хватит. И вообще у нас есть время.

— Именно так, — кивнула Лангри. — Теперь есть.

В напольных часах что-то негромко щёлкнуло. Бобс, свернувшийся калачиком на лежанке, довольно заурчал.

За окном тёмной громадой высился маяк. По небу плыл остро заточенный серпик молодой луны; одна за другой проявлялись звёзды.

Море тоже никуда не спешило.