Глава 5. Тот, кто идёт по дну

Утром причал, да и весь посёлок, окутал тот особенный липкий туман, который затекал в каждую щель и заполнял собой всё. Он скрадывал слова, размывал края предметов, и даже тёмный силуэт маяка, до которого отсюда было рукой подать, терялся в его белёсой мути, становясь похожим на призрак самого себя.

Но Элиан в тумане не заблудился, пришёл вовремя, как и обещал.

Лангри заметила его ещё издали, пока Тобиас возился с лодкой. Элиан шёл из посёлка пешком, светлая голова маячила над причалом. Стылый ветер порывами задувал с моря, и здесь, у самого берега, ему удавалось немного разогнать туман — ровно настолько, чтобы проявились очертания причала и тёмные фигуры людей.

— Идёт ваш реставратор, — добродушно проворчал Тобиас. — Я уж думал, он с первыми петухами явится, а он, смотри-ка, с петухами вторыми пожаловал.

— Никакой он не мой и вовсе не реставратор, — пробурчала невыспавшаяся Лангри, кутаясь в дедов шарф, от которого пахло сухой лавандой и мятой. — Его Элиан зовут. И вообще непонятно ещё, что из него выйдет, на испытательном сроке пока.

— Ага, — сказал Тобиас. — Ясно.

Она уже не обижалась на его «ага». Бесполезно. Тобиас всё равно говорил это с таким видом, будто знал что-то, чего не знала она. И, скорее всего, действительно знал.

Элиан подошёл, молча кивнул. Ни тебе «доброго утра», ни прочих церемоний. Ну и ладно. Лангри независимо дёрнула плечом. Что он со странностями, она и вчера успела понять. Одежда на нём была всё та же: серая льняная рубаха, тёмные штаны, заправленные в высокие сапоги. Ни плаща, ни хотя бы тёплой куртки сверху, лишь длинный камзол из грубой некрашеной шерсти, застёгнутый на костяные пуговицы. Лангри, которая прятала покрасневший нос в толстый шарф, только головой покачала: как он не околел ещё в этой лёгкой одёжке?

Впрочем... Что, если это и есть вся его одежда?

Она только сейчас заметила, что пуговицы на камзоле Элиана непростые. На каждой вилась тонкая, почти незаметная резьба: листья, ветки, переплетения древесных корней. От этих узоров веяло лесным и древним, неуместным на побережье, среди солёных ветров и крикливых чаек. Друидским.

Лангри отвела взгляд и простуженно чихнула.

Элиан посмотрел на неё с любопытством, словно изучал незнакомый механизм.

— Вы простудились, — утвердительно сказал он.

— С такой погодой не простудишься тут, — буркнула Лангри. — Только вышла, а уже от ветра все кости звенят.

— Я могу заварить травы, — сказал Элиан и приподнял висящую на плече торбу. — У меня есть с собой. Хорошо помогает не разболеться.

— Потом, — отмахнулась Лангри. — Сначала с делами разберёмся.

Она развернулась и зашагала к маяку, не проверяя, идёт ли он следом. И так знала, что идёт. Его лёгкие шаги были едва слышными, осторожными, точно он ступал по тонкому льду.

Туман клубился всё сильнее, лез в глаза. Маяк вырастал из него постепенно, с каждым шагом: сначала проявилось смутное пятно, потом очертания, следом возникла мокрая стена с потёками соляных разводов.

Лангри остановилась у двери, выудила из кармана стылый ключ.

— Заходите, — сказала она, толкая дверь.

Ворчливо скрипящая при каждом шаге винтовая лестница встретила их настывшей сыростью. Внутри было темно, и пахло каменной пылью. Им предстояло подняться на самый верх.

Элиан шагнул через порог, и за ним шлейфом вошёл запах прелых листьев и нагретой на солнце смолы.

Лангри тряхнула головой и начала подниматься по лестнице.

— Лестница крутая, — бросила она через плечо. — Осторожнее.

— Я вижу, — ответил Элиан.

Лангри шла впереди и слышала его тяжёлое дыхание за спиной. Похоже было, что каждый шаг давался ему с усилием.

— Вы бывали на маяках раньше? — спросила она, карабкаясь вверх ступенька за ступенькой.

— Да.

— Где?

— В Северных пределах. Там другой принцип работы. Не как у вас.

— Ивар говорил то же самое.

Повисла пауза.

— Ивар — это тот маг, который уехал? — наконец спросил Элиан.

— Откуда вы знаете?

— Вдова Лунд сказала. Она говорит, что этот город держится на сплетнях. Если запретить людям молоть языками, он засохнет.

Лангри фыркнула. Ей показалось, или Элиан в самом деле пытается шутить?

— Ивар хороший маг, — сказал Элиан. — Мощный, опытный. Я наслышан о нём. Он восстанавливал боевые артефакты после прорывов. Это были... сложные заказы. Не каждый брался.

— Почему вы не сказали об этом вчера?

— Ну, вы не спрашивали.

Лангри толкнула дверь фонарной комнаты.

— Вот, — сказала она. — Смотрите. Принимайте.

Элиан замер на пороге и долго смотрел на фонарь. Лангри уже начала привыкать к его паузам. Похоже, он каждое слово взвешивал перед тем, как произнести.

— Красивый, — сказал он наконец.

— Как считаете, маяк в рабочем состоянии?

— Нет. — Он подошёл ближе, провёл пальцем по медной пластине. — Но его можно починить.

— Сколько времени займёт?

Элиан помолчал. Достал из сумки блокнот и остро заточенный карандаш, принялся что-то чертить. Лангри смотрела, как его тонкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями порхают над бумагой.

— Две недели, — сказал он, — если найду нужные детали. Месяц, если придётся заказывать.

— А подзарядка? Маяку нужна регулярная подпитка.

— Знаю. — Он поднял на неё серые серьёзные глаза. — Я могу делать это раз в месяц. Ничего сложного.

— Сколько вы хотите за работу?

Элиан снова замолчал, и так надолго, что Лангри уже решила: не ответит.

— Ну, не знаю, — сказал он наконец. — Сколько дадите.

— Это не деловой разговор, — Лангри изогнула бровь.

Он неловко приподнял плечи.

— Деловые качества никогда не были моей сильной стороной.

Лангри окинула Элиана задумчивым взглядом. Он хорошо держался, но его стеснённое положение было слишком очевидно, чтобы закрывать на это глаза.

— Хорошо. Сто монет в месяц, — деловито проговорила она. — Плюс питание, когда вы здесь работаете.

Элиан замер. Вид у него стал откровенно озадаченный.

— Сто — это много.

— Я знаю, — кивнула она и усмехнулась.

— Я не просил много.

— Я не спрашивала, сколько вы просите. Я спрашивала, во сколько вы оцениваете свой труд. Вы отдали это решение мне — и я решила. Тут нечего обсуждать.

Элиан поднял голову. Впервые за всё утро он смотрел ей в глаза, не отводя взгляд.

— Хорошо, договорились, — сказал он, и голос его на секунду дрогнул. — Спасибо.

Так и пошло.

Элиан приходил на маяк к девяти утра, поднимался в фонарную комнату и пропадал там до темноты. Иногда Лангри приносила ему чай — он брал чашку, кивал и забывал о ней, пока жидкость не остывала окончательно.

Он почти не разговаривал на отвлечённые темы, но когда говорил по делу, Лисьен слушала, раскрыв рот. Элиану легко удавалось объяснять ей самые сложные вещи.

— У него руки волшебные, — сказала она как-то вечером, когда Элиан уехал. — Он вчера починил заслонку в духовке за три минуты. Я полчаса с ней возилась.

— Ты возилась полчаса, потому что пыталась усовершенствовать конструкцию, — напомнила Лангри.

— Это, вообще-то, называется «оптимизация», — понарошку обиделась Лисьен. — И между прочим, Элиан сказал, что идея с дополнительным контуром неплохая. Просто я неправильно рассчитала сопротивление.

Лангри вздохнула.

— Значит, ты теперь с ним заодно?

— Мы коллеги, — гордо сказала Лисьен и задрала курносый нос. — Я учусь, он показывает. Это называется наставничество.

— Это называется «ты его достаёшь», — с улыбкой парировала Лангри.

— А Элиан и не против. Сказал, что я любопытная, это очень хорошо для мага.

— Он сказал это или просто кивнул, как обычно?

Лисьен задумалась.

— Кивнул, — признала она. — Но очень выразительно.

Бобс, дремавший на лежанке, издал звук, похожий на ехидный смешок. Лисьен запустила в него подушкой.

***

На пятый день Лангри поймала себя на том, что привыкла к Элиану. Это открытие пришло не сразу: скорее, накопилось из мелочей, из тихих утренних ритуалов, которые она начала замечать, сама того не желая. Например, его осторожные шаги на лестнице. Было что-то трогательное в том, как он крался по ступенькам, боясь потревожить спящий дом. Или эта его манера ставить чашку ровно посередине стола, и никак иначе. Или же то, как он замирал на пороге фонарной комнаты, словно всякий раз у кого-то незримого просил разрешения войти.

Он был странным. Не просто замкнутым — обращённым в себя, что-то ежеминутно преодолевающим. Лангри никак не могла подобрать верного слова, пока однажды утром, глядя, как Элиан поднимается по скрипучим ступеням, не вспомнила детство.

Майсе, тёплое море, скалы, где они с мальчишками ловили крабов. Она тогда впервые нырнула глубже, чем следовало, и попала в подводное течение. Вода давила со всех сторон, каждый шаг по каменистому дну требовал неимоверных усилий, а воздух в лёгких уже заканчивался. Она выбралась, откашлялась, отдышалась — и долго потом боялась заходить в воду выше пояса.

Элиан двигался так же. Сопротивлялся вязкой сковывающей среде, которая была невидима для остальных. Только вода его была другой: тяжёлой, тёмной, и он шёл, продавливаясь сквозь неё без возможности вынырнуть и отдышаться.

Лангри смотрела, как он ставит чайник, как подрагивают его пальцы, когда он берёт чашку, как замирает на мгновение, прикрыв глаза, словно вслушивается во внутренний монолог.

— У него что-то болит? — спросила Лисьен шёпотом, когда Элиан в очередной раз застыл посреди лестницы, глядя в одну точку. — Может, ему к лекарю?

— Не знаю, — сказала Лангри. — Думаю, он сам разберётся.

Она не лезла с расспросами. Это было их негласное соглашение: она платит, он чинит, никто не задаёт лишних вопросов.

Но вечером седьмого дня, когда Элиан уже собрался уезжать, она вдруг, удивляясь себе самой, спросила:

— У вас есть где ночевать, кроме гостиницы?

Элиан замер.

— Есть, — сказал он. — Но там не так чисто. Хотя... хотя бесплатно.

— А здесь чисто. И тоже бесплатно.

Он ответил внимательным взглядом.

— Вы предлагаете мне остаться?

— Я спрашиваю, есть ли у вас где ночевать. Остальное вы решаете сами, — пожала плечами Лангри.

Элиан молчал. Пальцы его всё быстрее теребили край холщовой торбы. Лангри впервые видела, чтобы он делал что-то бессознательное.

— Спасибо, — неловко проговорил он. — Но... вы... две молодые дамы… Я буду ночевать в городе.

— Как знаете. — Лангри позабавила его забота об их с Лисьен репутации. Она нисколько не сомневалась, что это лишь предлог, маскирующий истинную причину.

— Просто... — Элиан запнулся, словно уловил её мысли. — Там мне легче.

Как обычно, он не пояснил, что скрывается за расплывчатой формулировкой этого «легче», а Лангри, как обычно, не уточнила.

***

Восьмой день опять начался с тумана.

Лангри проснулась ещё затемно и долго лежала, слушая, как море дышит где-то за стеной. Бобс, свернувшись калачиком в изголовье, умиротворяюще посапывал, время от времени смешно и совсем по-человечески всхрапывая.

Она думала об Элиане. Он очень редко улыбался, никогда не повышал голос, ни разу не сказал ничего лишнего, да и вообще мало говорил, но Лисьен, которая отчаянно цеплялась за каждого, кто проявлял к ней хоть каплю внимания, таяла рядом с ним, точно воск.

— Он хороший, — сказала Лисьен вчера. — Просто у него внутри что-то сломалось. Я таких видела. В корпусе были ребята, которые вернулись с передовой. Они тоже сначала молчали, а потом...

Она не договорила.

— А потом что? — спросила Лангри.

— А потом они пили, — тихо проговорила Лисьен. — Или дрались. Или просто исчезали.

Лангри прогнала эти мысли прочь и выбралась из нагретого кроватного гнезда.

Умывшись, она спустилась на кухню и поставила чайник. Бобс, учуяв вкусные перспективы, лениво спрыгнул с кровати и потопал следом. Лангри подумала-подумала — и решила устроить на завтрак оладьи из дрожжевого теста. По рецепту бабушки Эрсы они не могли не получиться.

— М-м, оладьи? — заспанная Лисьен высунулась из своей комнаты. Привычный вихор на её макушке торчал, как плюмаж на рыцарском шлеме. — Вы умеете печь оладьи?

— Бабушка умела, — сказала Лангри, изучая недра холодильного шкафа. — Я пытаюсь повторить.

— Это считается, — авторитетно заявила Лисьен и через минуту уже прискакала на кухню, кутаясь в большую шерстяную кофту, найденную в шкафах Айлин.

Оценив обстановку, Бобс устроил наблюдательный пункт ровно посередине между рабочим кухонным столом и плитой. На всякий случай. Он был стратегически грамотным котом.

Молоко Лангри подогрела на медленном огне, чтобы стало тёплым, но не горячим, иначе дрожжи обидятся и не поднимутся. «Дрожжи, они как люди: любят ласку, не любят спешки», — прозвучал в голове голос Эрсы, и Лангри улыбнулась. Сахару добавила две ложки с горкой. Щепотку соли. Просеяла муку, постепенно всыпала стакан, а потом ещё полстакана, потому что тесто всё никак не хотело становиться правильным.

— Оно дышит, — сказала Лисьен, заворожённо глядя в миску. — Смотрите, оно пузырится. Это же настоящая магия...

— Никакой магии, это химия. Дрожжи работают, — ответила Лангри. — Они едят сахар и выпускают углекислый газ. И от этого пых-х-х-тят.

— Прям как я, — сказала Лисьен. — Только я выпускаю не углекислый газ, а замечания.

— Это я уже заметила. Знаешь, к лучшему, что ты предпочитаешь замечания, иначе у нас стало бы сложно с атмосферой в доме.

Лисьен довольно хмыкнула и ничуть не обиделась. Она выросла в корпусе магов, там шутки были куда более сальными.

Пока тесто подходило, Лангри накрыла миску чистым полотенцем и поставила в самое тёплое место — на полку над печью.

— Теперь только ждать, — сказала она.

— Сколько? — спросила ёрзающая от нетерпения Лисьен.

— Пока не подойдёт.

— А когда оно поймёт, что пора подходить?

— Оно само знает. Скоро увидишь.

Лисьен посмотрела на миску с недоверием, но спорить не стала.

Вскоре опара поднялась шапкой и чуть не сбежала через край.

— Ой! — Лисьен вскочила. — Оно убегает!

— Не убегает, — сказала Лангри, ловко обминая тесто ложкой. — Оно растёт. Это другое.

Она разогрела сковороду, капнула оливкового масла. Тесто ложилось на раскалённую чугунную поверхность с довольным шипением.

Первый оладушек вышел кривоватым — Лангри немного не доложила теста. Второй получился почти круглым. Третий удался идеально: золотистый, с хрустящей корочкой по краям.

Бобс издал страстный горловой звук, который мог означать только одно: «Я требую немедленной дегустации».

— Остынь, Гаргантюа животного мира, — сказала Лангри, но маленький кусочек всё-таки отломила и положила на блюдце.

Бобс съел с достоинством короля, пробующего придворную кухню.

— Ну как? — спросила Лисьен.

Бобс облизнулся и выразительно посмотрел на сковороду.

— Это значит «добавки», — перевела Лисьен.

— Да уж я догадалась, — негромко рассмеялась Лангри.

Оладьи прирастали горкой на большом блюде: румяные, пышные, с пузырчатой поверхностью — такие, как учила бабушка.

— У нас нет сметаны, — спохватилась Лангри. — И варенье кончилось.

— Зато у нас есть мёд, — сказала Лисьен. — Тобиас на днях привозил.

— Точно!

Мёд нашёлся в верхнем шкафчике: тягучий, с гречишным горьковатым ароматом.

— Надо было с самого начала с мёдом, — сказала Лисьен, поливая свой оладушек.— Сметана это скучно. А мёд это приключение, и пахнет летом.

Она откусила и зажмурилась.

— О боги... Вкусно, — пробормотала она с набитым ртом. — Очень вкусно. Прямо как... как должно быть дома.

Лангри села напротив, налила себе чаю. Тоже взяла оладушек.

Золотистая корочка аппетитно похрустывала на зубах. Лангри вспомнила слова Эрсы: «Считай, твои оладьи удались, когда съедаешь один, а рука уже тянется за вторым, и стыдно, и вкусно, и ничего не можешь с собой поделать».

Лангри ничего с собой и не собиралась делать. Съела четыре.

Бобс слопал два, тайком стянутых со стола, пока Лисьен отвлеклась на чайник.

— Я заметила, — сказала ему Лангри, но Бобс, как обычно, проигнорировал.

— Я знаю, — улыбнулась Лисьен. — Но вы же не станете ругать кота за любовь к прекрасному?

— Ещё как стану. Котам вредно мучное.

— Не станете, — вздохнула Лисьен. — У вас сердце мягкое, только вы это тщательно скрываете.

Лангри промолчала, потому что спорить было бесполезно. Да она уже и не скрывала особо.

Они съели почти всё. На блюде осталось шесть оладушков, которые Лангри накрыла чистым полотенцем.

— Элиану оставим, — сказала она. — Если придёт вовремя.

— Придёт, — кивнула Лисьен. — Он всегда приходит вовремя, когда вы печёте.

— Я пеку первый раз за эту неделю.

— Ну так, — пожала плечами Лисьен. — Значит, вот-вот придёт.

Она помолчала.

— А вы... вы всегда умели так готовить?

Лангри посмотрела в окно.

— Бабушка научила, — сказала она с серьёзным видом и уставила в Лисьен палец. — Запомни, девочка, говорила она, сытый человек становится добрее, и магия для этого не нужна.

— И вы запомнили.

— И я запомнила.

Лисьен кивнула. Потом украдкой вытащила из-под полотенца ещё одну оладушку — из тех, что обещали Элиану.

— Я ему завтра испеку, — проговорила она с набитым ртом. — Честное слово.

Бобс, уже успевший задремать на лежанке, приоткрыл один глаз и скептически дёрнул ухом.

— Я умею! — возмутилась Лисьен. — Я по книжке научусь!

Лангри вздохнула и потянулась за чайником.

— Для начала научись тесто не пересаливать, — сказала она с улыбкой. — А уж потом за оладьи берись.

— Я не пересаливаю! Я солю с душой!

— Душа у тебя, Лисьен, хорошая, спору нет. А вот рука порой тяжёлая.

Лисьен хотела возразить, но в этот момент в дверь постучали.

— Я же говорила, — сказала она. — Пришёл.

— Иди открывай, — махнула рукой Лангри. — И убери крошки со стола.

— А вы?

— Я буду делать вид, что не слопала пять огроменных оладий на завтрак и сейчас едва дышу.

— Это вовсе не стыдно, — заявила Лисьен с порога. — Это называется «хороший аппетит».

— Ой, ребёнок, иди уже!

Лисьен улыбнулась и ускакала в прихожую.

Лисьен улыбнулась и ускакала в прихожую. Защебетала радостно, Элиан ответил что-то вполголоса, и Лисьен рассмеялась.

Лангри наконец-то осталась наедине с тёплым чаем, почти пустым блюдом и котом, который притворялся спящим, но на самом деле ждал, когда хозяйка отвернётся, чтобы стянуть последние оладьи.

— Даже не думай, — погрозила она пальцем.— Однажды ты просто лопнешь.

Бобс огорчённо вздохнул и притворился, что спит совсем крепко и вообще ни при чём.

За окном уже светило солнце, туман уполз в трещины между скалами. Облака сбивались в отары, и ветер гнал их за горизонт. Лангри мысленно позвала Тирса, но он опять не ответил. Впрочем, она и так знала, что её любимый человек с медными волосами тоже думает о ней.

Лангри налила себе ещё чаю.

День обещал быть хорошим.