Глава 19. Глаза боятся, руки делают

В детинце встречали княгиню Любораду. После смерти князя она решила удалиться в святилище Макоши и там в тиши век свой вдовий коротать. Не старая, сорока с небольшим лет, и еще красивая женщина могла бы выйти замуж еще раз, о чем ей как-то в сердцах высказал сын.

– Ох, Ставрушка, – она погладила его по русой голове, – молод ты еще. За кого ж мне идти? За боярина или за воеводу какого? Не по чину то будет. Княгиня я, была и останусь. Разве что вдовый князь какой престарелый посватается, – невесело пошутила она.

– Ну, не хочешь замуж, просто при мне живи, – горячился Ставр. – Что нам с тобой тесно в хоромах будет?

– С тобой нет, а вот женишься, так жене молодой предо мной кланяться придется. Кому такое по нраву? Помню я, как мать отца твоего, бабка-то бишь твоя, на меня смотрела с осуждением. Не по нраву ей невестка пришлась, – мать вздохнула. – Вот и я не хочу, чтоб мне кланялись, а в душе ненависть растили.

– То дело давнее, – не сдавался Ставр. – Моя жена тебе по нраву придется.

– Ды ты найди ее сперва, – улыбнулась Люборада. – Еще и в глаза ее не видел, а уже все решил.

– Найду, не сомневайся.

– Ну вот, как найдешь, так и посмотрим, а пока я к Макоши уйду, надо мне горе свое избыть. Но не думай, что я тебя позабуду; как приглянется тебе кто, пришли весточку, должна я буду на нее своими глазами посмотреть. Ну, если глаза подведут, то сердце точно правду подскажет.

И вот сейчас князь встречал мать с прислужницами и волхву Свентаву, Мать ее с собой привезла. Волхва примерно материного возраста оказалась, может, чуть старше. Служение богине-пряхе наложило на ее лицо особую печать. Нельзя было сразу сказать, добра она или зла. Ведь и судьба человека то так, то этак поворачивается, и часто бывает, что зло добром, а добро злом оборачивается. Глядя на эту женщину, можно представить и богиню. Высокая, статная, с гордо посаженной головой с рогатой кикой на волосах, в руке золоченое веретенце, символ богини. Ехала на белом коне, с гривой длинной волнистой с вплетенными в нее золотыми нитями. Сбруя тоже золотом блестит. За ней княгиня в таком же облачении, только вместо кики повойник волосы прячет, сверху убрус шелковый, обручем серебряным схвачен.

По этому наряду понял сын, что мать волхвой не стала. Вспомнил, что боги матери кудесных даров не послали, не умела она с чурами говорить, воду или жилы рудные под землей видеть или будущее прозревать. Это-то бояре Семидольские в вину отцу и ставили, что жену, хоть рода и знатного, взял, да о благе народа не подумал.

Да что там кудесные умения? И без них хорошо отец княжил. С соседями сильно не ссорился, а если и случались обиды, то верх всегда одерживал, или в бою, или мирным путем договаривался. Но бояре иное считали. Знал Ставр, кто воду мутит: брат отца, Будивой, никак от власти отказаться не хотел. Мнилось ему, что вот убрать с пути Ставра и откроется ему дорога к престолу Семидольскому. В открытую напасть не смел, боялся, что народ такого точно не одобрит, а вот тишком воду мутить – это без всякого зазору.

Мысли Ставра опять потекли по тому же кругу. Невест много, как из них одну единственную выбрать? И если выбрать еще как-то можно, то как не ошибиться?

Волхву и княгиню провели в терем. Лучшие покои дали. Мать немного отдохнула и сразу к делу приступила.

– Показывай, сын, что там у тебя за невесты. Хочу лично каждую посмотреть. Есть у меня для них задание. Выполнят, сразу видно станет, кто чего стоит. – Она улыбнулась чуть хитро и уж точно со значением.

– Матушка, – спросил Ставр, – а отец тоже смотрины устраивал?

Люборада подняла бровь, головой едва качнула.

– Мы с отцом твоим как друг друга увидели, сразу понял каждый: «Вот судьба моя».

Ничего не ответил Ставр, пошел материно поручение выполнять. Значит, вот так бывает: увидел и сразу понял. Он даже негромко рассмеялся.

***

Милава сидела в светелке и плела поясок на бердышке. Никто не заставлял, но руки надо чем-то занять, чтобы они в кулаки не стискивались. Беляна тоже плела, вернее, вид делала. Пояс у нее ни на одну ниточку не прибавился. Елеся косу уже который раз переплетала. Заплетет, расплетет, снова заплетет.

Молчали все трое. Нечего им было друг дружке сказать. Беляна начала было, как только Милаву увидела, но Велезара так посмотрела на нее, что та побледнела и с тех пор на сводную сестрицу лишь взгляды злые бросала.

Милава же молчала, потому что чувствовала, как вокруг воздух тяжел становится, словно все, что они внутри носили, невидимым туманом возле них клубится.

Еще когда от колодца уводила, Велезара спросила, где ее вещи, узнав, что в поварне, отправила служку принести. Но Милаве суму ее не отдала и уж верно яблоки себе прихватила. Знает ли она про их чудесное свойство? Если знает, то откуда? Купец рассказал, не иначе. Ведь Чубарка в его руках осталась, и мачеха лошадь приметную узнала наверняка, так с купцом и познакомилась. В умении с людьми общий язык находить ей равных не было. От мыслей этих она сама не заметила, как половину пояска соткала.

В светелку вошла Велезара, оглядела их, дочерей родных и не очень.

– Беляна, идем, собирают там девиц всех. Помни, как себя вести. Иной раз лучше промолчать, чем невежей себя показать.

– Да, матушка, – Беляна отбросила плетение и быстро встала.

Велезара оглядела ее, поправила очелье, рясны, пояс потуже завязала. Ожерельев хотела еще навесить, но потом отказалась.

– Негоже девке, как майское дерево обвешанной быть. Идем, дочь.

Елеся дождалась, когда мать с сестрой выйдут, и тоже встала.

– Пойду воды принесу.

Милава не ответила, дела ей не было, куда Елеся собралась. Ясно, что не за водой, да и пусть.

Оставшись одна, она посидела немного, потом мысль ей в голову пришла. Если мачеха грозит Чубарке смертью, значит, она где-то рядом. Может, в конюшне княжеской? Там много лошадей ныне стоит, все же со своих сел и деревень на телегах прибыли. Что, если пробраться туда и Чубарку поискать? А там, дальше, кто знает, как будет. Один раз они удрали, смогут и во второй раз.

Конюшню она нашла не сразу, но по следу от конских яблок на земле пришла верно. Велика конюшня у князя. Тут и дружинные кони, и княжьи, и боярские, и попроще лошадки, видно, что тягловые, на них-то невесты прибывали в стольный град. Всех мастей в денниках стоят, вороные, каурые, гнедые… только вот чубарой масти ни одной.

Она уж уходить собралась, как в конюшню Стрижак вошел, да так и остолбенел.

– Я уж думал, тебя мать под замок посадила, – улыбнулся он.

– Посадила, только кто меня удержит. Только не мать – мачеха.

– Искала лошадь, чтоб сбежать? – спрашивал Стрижак без смеха, серьезно.

Ну, и она ему так же серьезно отвечала.

– И рада бы, да не могу пока.

Как не старалась от него подальше держаться, а он все равно за руку ухватил.

– Что ж ты избегаешь меня, душа моя? Иль я страшен тебе кажусь?

Против воли она фыркнула. Страшен… да милей его она и не видала пока. Так бы и смотрела на ясные очи его, на волосы русые с рыжинкой. А уж голосом бы заслушивалась, как соловьиными трелями. Ох, горе! Неужто сердце ее влюбилось в боярина? Нет и нет. Нельзя никак.

– Может, до сих пор сердишься, что не назвался сразу, кто таков?

– Ты же сказал, что не мог, значит, так и есть. Чего мне сердиться. Ты боярин вольный, не чета мне, девке-селянке, что под родительской рукой ходит.

– Ох, и вредина ты! – воскликнул Стрижак в досаде. – Вот заладила – девка… селянка… Да что мне это? Сердце мое другие слова отстукивает.

Она глаза вскинула. Какие-такие другие? Но тут на улице шумно стало, видать, невест со смотрин отпустили, Милава Стрижака, что путь загораживал, отпихнула и обратно в светелку побежала. Хорошо, мать не заметила ее краткое отсутствие. Елеся даже позже нее пришла, какая-то возбужденная, губы красные, щеки румянцем горят.

– Что? – вскинулась она, увидев, как Милава пристально ее разглядывает.

Та глаза опустила, за плетение взялась. У каждого свои тайны, даже в девичьей светлице от них не скрыться.

Скоро Беляна вошла, в руках корзинка, а лицо бледное, словно белилами накрашено, хотя утром еще мачеха ей этого не позволила, мол, слышала она, что князю сильно крашеные девицы не любы. Села на лавку, руки кончик косы теребят, да так, что накосник из бархата с жемчугом оторвался. Посыпались бусины по полу, а Беляне хоть бы что, сидит в пол дощатый смотрит.

Елеся извертелась вся, но так и не спросила ничего, вот и сидели все трое, молча. А Велезара так и не появилась. Куда пропала? Милаве все тревожней делалось. Хоть и не было у нее любви к мачехе, но лучше уж пусть тут, на глазах будет, чем козни свои плетет неизвестно где и какие.

***

Волхва и княгиня в светелке княжей вечеряли. Люборада волхву потчевала. Та от угощения не отказывалась, но от каждого блюда по малому кусочку всего лишь брала. Птичка и то больше ест. Княгине же еда в радость была. В святилище трапезы скромные: каша да кисель, репа печеная, гороховая похлебка, кулебяки рыбные. Все, что селяне семидольские в святилище приносили, тем и жили. Конечно, от князя подношения богаче случались, но княгиня поняла уже, что не бедность причина скудости стола у волхвы.

– Жир на теле голову туманит, – часто говорила она, – волю богини не дает услышать.

Однако есть вволю не запрещалось никому, но кто ж брюхо набивать захочет, если старшая волхва одним киселем живет? В остальном жизнь в святилище княгине по нраву пришлась. Тихо, размеренно, никаких тебе сплетен и заговоров, от которых натерпелась она в свое время.

Не успела женой стать, как начали ее со свету сживать. То князю про нее наговорят разного, то ей про князя. Одна Макошь у нее заступницей была. Сколько даров она богине отправляла, и только одного просила: оградить ее, мужа и сыночка от зла. Знала бы, так просила бы не этого, а еще сыновей, и дочек тоже.

Удачным замужеством княжны можно сильного союзника найти, сыновья же младшие Ставру могли служить. Но не дали ей боги других детей. Видно, разгневала она их тем, что не отказалась женой князя стать, хоть и против были не только люди, но и боги. Жрец Сварожий беду пророчил. Она тогда в отчаянии к Морене пошла. Решила, если и та ей откажет в счастьи, то так тому и быть.

Нельга. Так ее звали. Выслушала она, ладонь ее серпом резанула, в воду крови накапала и долго смотрела. Так долго, что Люборада, совсем молодая еще, испугалась, что так и останется тут навсегда. Но нет, Нельга усмехнулась, воду на землю вылила, сказала:

– Иди замуж, девица. Ничего не бойся. Да, будут тебя терзать волки и собаки грызть, но ничего, справишься. Не видит Морена для тебя плохого.

– Не хотят меня на престоле рядом с князем видеть, нет во мне сил чародейных. Как с этим быть?

Нельга рукой махнула.

– Пустое. Сила всегда тут, – она положила руку на грудь, на сердце, и тут, – она коснулась головы. – Может, так задумано, чтобы в Семидоле кудес поменьше стало. Привыкли люди не на себя полагаться, а чуть что к богам и кудесникам за помощью бежать, за малостью всякой. Есть ли время Морене или Макоше за урожаем репы следить? Иди, дева, да помни про наш разговор. Когда время придет, поймешь, кому про него рассказать надо.

Так и вышло. Вырос Ставр, в отца статью пошел, красой в мать, умом уж и не скажешь так сразу в кого, но не по годам точно. Потому как отчаялся сын жену найти, рассказала про визит свой к Морене, даже сама не поняла зачем, лишь потом тот давний разговор вспомнила. Вот и отправился сын в святилище, а как вернулся, так такое задумал, что и не знаешь, как принять. Велел со всех сторон Семидола девиц навезти, чтоб те свои умения показали, из них де и выберу.

Не смогла Люборада в стороне остаться, попросила совета у Макоши. Вот и приехали они с волхвой сыну в помощь.

Сегодня собрали невест в большой гриднице. Хороши девицы оказались, одна другой краше. И то сказать, семидольские девки самыми красивыми во всех княжествах считаются. Вынесли служки по знаку волхвы корзинок по числу девиц.

– Я Свентава, Макоши, богини-пряхи, служительница. Прядет небесная пряха нить жизни каждому, кто в светлый мир вошел. Вот вам кудель, девы юные, к следующему утру каждая нить спрядет, да не простую, а такую, что прочнее ее не должно быть. Чью нить руки княжьи разорвать не смогут, дальше счастья пытать станут.

Девицы разобрали корзинки с куделью, шерсть белая, аж искрится, мягкая, как пух лебединый. Каждая на свою кудель по-разному смотрела, кто с опаской, кто с удивлением, а кто и с радостью, что сможет себя и свое умение показать как надо.

Ставр про такое испытание узнав, губу скривил.

– Матушка, этак я и вовсе без невесты останусь. Где ж это видано, чтоб мужские руки нить не порвали? Мои руки пруты железные гнут как веточки деревянные, а тут нить…

– А ты раньше времени об том не думай, завтра все и увидишь.

***

Велезара в горницу вошла, на дочерей и падчерицу посмотрела, знаком велела двоим выйти. Елеся с Милавой рукоделие отложили, встали. Беляна им вслед посмотрела, кудель белую матери показала. Губы у нее чуть подрагивали.

– Как же я нить спряду, так чтоб не порвать мужской руке? Ох, матушка, зря мы сюда приехали. Зря боярин княжий перстень мне дал.

Велезара губу прикусила, чуть было не проговорилась, что не ей перстень предназначен был. Не ей. Она посмотрела на дверь, в которую вышла Милава. Взяла кудель, помяла, к лицу поднесла, щекой потерлась.

– Ничего, доченька, все как надо будет. Иди умойся да отдыхай. Завтра новый день, новые испытания.

Велезара нашла Милаву, что у окна стояла и на двор смотрела.

– Что, надеешься, боярин мимо пробежит, чтоб ты ему улыбнуться успела?

Отвечать Милава не стала, все равно мачеху ничем не усовестить. Велезара поманила ее за собой. Привела в клеть, что рядом со светелкой была. Сунула в руки корзинку.

– К утру нить спрядешь, прочную, словно Макошь пряла, чтоб никто разорвать не смог.

Милава уставилась на кудель в корзинке, потом на прялку посмотрела, что уже в углу стояла, а рядом веретенце лежало.

– А иначе, сама знаешь, что будет.

– Хватит пугать уже, – не выдержала Милава. – Может, нет у тебя Чубарки, и ты просто так меня мучаешь?

– Проверить хочешь? – зло прищурилась Велезара. – Хочешь, завтра новые сапожки себе велю из ее шкуры пошить?

– Кожу так быстро не выделать, – машинально ответила Милава и тут же осеклась. Представила сапоги из чубарой лошадки, и стало ей страшно за друга верного. – Хорошо, поняла я тебя. Уж не знаю, что задумала ты, зачем тебе нить такая, но попробую.

Мачеха усмехнулась и ушла, плотно затворив дверь, запор на той стороне щелкнул. Заперла ее мачеха. Масляный светильник слабо освещал тесную клеть. Помещалась тут лишь лавка да кое-какой скарб. Видно, что хранили тут всякое разное. Милава села на лавку, подвинула к себе прялку, привязала к лопаске кудель. Надо же, какая белизна, будто от облака кусок оторвали. Пряжи много, до утра едва-едва управиться. Но делать нечего, глаза боятся, руки делают.