Глава 20. Думы без деяния стоят ли чего?..

Имена людям боги дают, им из светлого Вырия человеческая суть виднее, чем простым смертным, и имя это беречь нужно, чтоб не могли темные силы навести порчу или причинить еще какой вред. Вот и нарекают люди своих отпрысков именем, с которым он потом по жизни пойдет.

Младший брат покойного князя Премислава с младенчества криклив был, ничем-то его успокоить не могли, аж багровел с натуги, вот и дали ему прозвище Бурогнев. Осталась в нем привычка эта: чуть что – сразу в гнев и крик. Вот и сейчас ходил по горнице, топтал сафьяновым сапожком ворсистый ковер, цветом лица с алым кушаком на поясе сравнявшись.

– Это ж надо, такое удумать – девок безродных полный княжий терем натащить! И мать его хороша – вместо того чтобы укорот сынку дать, еще и волхву притащила, чтоб из них лучшую невесту отобрать. Да как ни отбирай, из девки-чернавки княгини не выйдет.

За Бурогневом спокойно наблюдала его жена, Звенила. В горнице душно было, потому сидела она у открытого окна, подставляя лицо ветерку. Утро только разгоралось, но солнечный диск уже метал стрелы по крышам, улицам.

– Лето жаркое, дождей давно не было. Не пожгло бы посевы, – певуче сказала женщина и стянула с головы плат, закрывающий две косы, уложенные вокруг головы.

Бурогнев прервал метания, уставился на жену, которая гребни из волос вытащила, давая косам упасть на спину.

– Ты чего разобралась-то? – прищурился он. – Чай, не вечер. А ну, войдет кто?

– Кто ж сюда войдет без твоего повеления, муженек? – хитро улыбнулась Звенила. – А мне уж так маятно, так душно, что хочется воздуха.

– Так вон окно открыто…

– Что окно… Я к тому, что городок наш больно маленький, душно тут мне, да и тебе, вижу, тоже. Не правда ли?

Жена случайно, а может, и нет, попала в самое больное место. Младший сын получил от отца во владение город Молодин с окрестными селами и угодьями. Стоял он на реке Младе, через него торговые пути в соседнее княжество вели, да и по реке купеческие лодьи шли, так что пошлины в казну удельного князя исправно поступали. Жить бы да радоваться, но нет.

С завистью смотрел Бурогнев на Семидол. Вот где жизнь бурлит, вот где власть и богатство, а он должен прозябать в захолустье. Что ж, так несправедливы боги? В один ведь день они у матушки родились, с небольшой разницей. Сперва Премислав, а через какое-то время, когда повитухи уж младенчика омыли и в материнскую рубаху укутали, чтоб пращуры матери новорожденного охраняли, у княгини снова схватки начались.

Опытные повитухи знали, что бывает такое, когда два дитя в утробе растут, только один послабее, вот и не увидеть его до поры. Родился еще один мальчик, радоваться бы, но княгиня на сморщенное личико глянула и в ужасе лицо руками закрыла. Потом говорила, что привиделось ей, что не ребеночка родила, а чудище навье. Повитухи родильную горячку винили, и княгиня, как в себя пришла, младенца рассмотрела и к груди приложила уже без страха. Но осталась в ней настороженность к младшему. Меньше она его ласкала, голубила, не то что старшенького.

Премислав рос не по дням, а по часам, смышлен был, быстр, умел. Бурогнев же и роста малого, и сложения хилого. Лишь с возрастом потяжелее стал, и то не вверх, а вширь пошел. Зато жена ему досталась краше нет. Звенила с детства боль руками унимала, отвары целебные варила, могла и дождь призвать, у Сварога милости попросив. И сейчас, четвертый десяток разменяв, красой не увяла. Волос густой, личико гладенькое, губы полные, манящие.

– Сдается мне, мы с тобой в одну сторону думаем, – Бурогнев к жене ближе подошел. – Только думы те опасные.

– Зато думы без деяния ничего не стоят, – усмехнулась Звенила. – Какие вести из Семидола везут?

Бурогнев на лавку рядом сел и рассказал новости, что гонец с письмом от доверенного человека привез. Наехали в стольный град девицы с мамашами, из которых князь жену выбрать хочет. Мол, у всех у них дар имеется, и мать Ставра с волхвой из святилища Макошиного их на ту силу испытывают.

Звенила слушала, не перебивала, а после задумалась ненадолго.

– Что ж, раз так, то кого-то они все же выберут. На ней Ставрушка наш и женится.

Бурогнев, который жену уже по плечику поглаживал, руку отдернул.

– Так и что в том хорошего? Я боярам-то мысль заронил, что, де, без должной жены добра в его княжении не будет, а тут вон есть, не просто младший брат, а единоутробный, и жена у меня подходящая. Они и согласны были, но как-то Люборада и Ставр их уговорили дать сроку еще три месяца. Посулами и подкупом, не иначе.

Звенила мужа за объемную талию приобняла.

– Вот станешь князем Семидольским, боярам и ответишь на коварство их. Поприжать их надо, чтоб не смели против воли князя идти. Да и где это видано, чтоб князь у кого-то разрешения спрашивал?

Бурогнев на жену уставился.

– Ты в своем уме? Если б инче было, Ставр давно бы уж крепко на престоле сидел, а не бегал по селам девок с кудесными умениями выискивать.

Ручки княгини взяли Бурогнева за пухлые щеки.

– Вот правильно, муж мой, все понимаешь. То, что сейчас князь мнение бояр учитывает и волю их блюдет, то нам на руку, но как сядешь в Семидоле править, так боярам укорот дашь. Думу эту разогнать надобно, собирать лишь по особым случаям или вовсе запретить. Нечего всякую болтовню слушать. У тебя и без бояр есть у кого совета спросить. Так?

Жаркий поцелуй обжег губы Бурогнева. Он рванул на груди застежку свиты. Права жена, ой, права! Главное – сейчас Ставра скинуть, только как? Он чуть отодвинул от себя распаленную женщину.

– Ставра от престола отодвинуть непросто. Даже если бояре против станут, народ за него пока. Он им вишь налоги уменьшил, пошлины торговые ополовинил. Знает, что черному мужику в радость. Они и жену-чернавку ему простят за то. Да и дружина у него крепкая. Брат мой Премислав с малых годочков ему соратников подбирал, они за него горой встанут.

– Против засухи дружина бессильна, – улыбнулась Звенила, – против падежа скота или мора какого тоже…

Бурогнев не сразу понял, а поняв, на жену со страхом уставился.

– А ты не бойся, сокол мой ясный, – улыбнулась она и по редким волосам на голове погладила. – Иди лучше ко мне, я тебя приголублю, всю тревогу сниму.

***

Велезара, еще только первый луч солнца сквозь ставни блеснул, с ложа вскочила, и то сказать, почти глаз не сомкнула, все думала, прикидывала, как и что делать далее, если дело пойдет тем или иным путем. Извелась вся. Злость ее, как водится, на падчерицу перекинулась. Девка дерзкая всю жизнь отравила. И ведь не перечит, чтоб сильно как, но смотрит глазами бесстыжими так, что душу выворачивает. Так бы и убила…

Велезара руки стиснула. Вспомнила, как пыталась уже от девки избавиться. Крепеня наняла, там и уговаривать-то сильно не пришлось. Денег посулить, да тело свое белое в его руки отдать, но не раньше, чем дело сделает. Как негоднице спастись удалось, одни суденицы ведают; может, и правда, не пришло еще время ее на тот свет уходить. Ничего, даже хорошо, что девка жива осталась. Беляночка-то ни к какой ворожбе не пригодна, а у Милавки с детства в руках все спорится: что деревце в саду оживает, что ниточка ровная да тонкая из кудели вьется.

Велезара прошла к клетушке, где падчерицу заперла. На миг стало страшно, а вдруг девка ничего не сделала? Назло ей. Даром что за клячу свою боится, так может, уже и рукой на нее махнула, лишь бы мачехе навредить.

Щеколда тихо стукнула, Велезара вошла, увидела лежащую на лавке Милаву. Спит, негодница! Уж замахнуться хотела, да огреть девку со всей силы, но тут увидела, что кудели на прялке нет, а на полу стоит корзина, а в ней… Боги светлые! Клубочки белой шерсти. Да много как!

Схватила Велезара корзинку, к себе прижала и тихо вышла, не забыв дверь на щеколду снова запереть. Пусть сидит, строптивица, да покорности учится.