Глава 21. Испытание

Кресло с высокой спинкой стояло посредине гридницы, повернутое так, чтобы сидящий в нём князь не мог видеть девиц, чьи нити рвёт. Решили княгиня и волхва, что так справедливо будет. Мысль эту сам князь и высказал. Мол, вдруг покажется какая более пригожей, рука и ослабнет.

Девицы стояли у стеночки, бледные после бессонной ночи, держали в руках корзины с клубками пряденой шерсти, но нет-нет да и поглядывали на товарок: что там у них в корзинках? Много ли шерсти напрясть успели, тонка ли нить, ровна ли?

Вот волхва одной девице знак подала, та приблизилась, корзинку свою подала. Две женщины взяли в руки по клубку, отмотали нить, в пальцах покрутили. Да, не так много клубков из кудели вышло, нить ровная, но толста слишком, на шаль такую не пустишь. Чулки разве что связать, или вон накидку на лавку. Волхва вложила клубок в руку князя.

– Вот, княже, нить, спряденная девицей, что тебе женой стать готова, если подойдет. Оцени труд её.

Князь клубок в ладони подкинул, взял кончик нити, отмотал немного, обеими руками взялся, потянул, мышцы чуть напряглись. Натянулась нить, задрожала; волоконца, скрученные, но не достаточно плотно, шурша, поехали в разные стороны. Порвалась нить, князь руки с разных концов кресла выпростал, ладони разжал. Упали два обрывка, клубок по полу покатился.

Громкий всхлип раздался, девица рукавом лицо закрыла от стыда. Волхва подошла, по плечу погладила.

– Не кручинься, не твоя вина. Руки у тебя дело хорошо знают, вижу, сила есть в тебе, слабая, но есть. Постараешься, она больше станет, а нет, так просто всё у тебя в руках будет спориться, любое дело удаваться. Тебе решать. Езжай домой, девица, князь тебе награду за хлопоты даёт, на обзавод приданым.

Княгиня уже рядом стояла с мешочком бархатным с золотым шитьём. Девица мешочек робко приняла, улыбнулась сквозь слезы, рука украдкой дно пощупала, там тихонько звякнуло, но волхва уже рукой махнула, иди, мол.

Далее следующую позвали, потом другую. Беляна стояла прямо, гордо плечи расправив, так, как матушка приказала, сама же внутри тряслась зайчонком, что под корягой от лисы прячется. Как же не хотелось ей позориться, как тем девицам, что уже из гридницы спроважены были, пусть и с наградою. Куда же это матушка её привезла, зачем на посмешище выставила? Но даже не это её мучило, а то, что если не выйдет ничего, мать поедом съест после, хоть и знает, что нет в том её, Беляны, вины. Всё Милавка, змея, виновата. Это она не смогла, не справилась, это её по щекам бить, в погребе запирать.

Слезы уже на подходе стояли. Девиц всё меньше и меньше оставалось. Каждой неудачнице мешочек с монетами давали и выпроваживали. Но уже имелись и те, чью нить князь порвать не смог. На них Беляна с завистью глядела, оценивала. Вот одна, чернявенькая, глаза, что мёд гречишный, блестят, коса толста, лентами атласными перевита. Стоит, еле-еле радость сдержать может, рядом ещё одна счастливица, эта высока, грудаста, щёки алым полыхают, глаза голубые, что васильки. Но держит скромно себя, в пол уставилась, лишь грудь под сарафаном ходуном ходит. Ох, и ненавидела их сейчас Беляна!

Но вот и её очередь пришла, еле-еле ноги с места сдвинуть смогла. Корзинку дрожащими руками протянула. Волхва и княгиня приняли, на клубочки уставились, в глазах удивление мелькнуло. Волхва уже разглядывала клубок, а княгиня ниточку к себе тянула. Тонюсенькая, что паутинка. Беляна сглотнула. Милавка, гадина, специально такую спряла. Её не то что князь, её ребёнок одним пальчиком порвёт.

Люборада же на Беляну отчего-то ласково взглянула и бровку одну углом подняла, вроде удивила её рукодельница. Клубок перешёл в руки князя. Отсюда, что за спинкой кресла делается, совсем ничего не видать, Беляна замерла, аж дышать перестала. Долго что-то ничего не слышно было, потом вроде как вздох тяжелый раздался, потом шуршание, ещё вздох, так мужики кряхтят, когда работу тяжёлую делают.

Потом одна рука из-за кресла вытянулась, с клубочком, а оторванного кончика не было. Беляна рот открыла, тихонько дыхание перевела, ещё чуть – и задохнулась бы. Волхва клубочек взяла, княгине показала, та с улыбкой Беляну к себе поманила.

– Молодец, девица. Как зовут тебя?

Беляна назвалась, из какого села прибыла тоже сказала. Волхва подошла, за руку взяла, пальцы тонкие тронула.

– Тонкая работа, тонкая. Вижу, мастерица ты, каких мало. Всем вам кудели одинаково дадено, но нить у всех по-разному вышла. У тебя же нить ровненькая, и клубков больше всех вышло. Вижу, вон даже до крови пальцы натерла, – волхва показала на чуть розоватую окраску шерсти на одном из клубков.

Беляну от страха чуть качнуло, рука выскользнула из ладони волхвы, пальцы в кулачок сжались. Она тут же выпрямилась, поклонилась.

– Всю ночь старалась, еле на ногах стою, прости, служительница Макоши славной…

– Ничего, ничего, скоро отпустим вас, отдохнёте.

Когда все девицы работу предъявили, чуть больше десятка осталось тех, чью нить руки мужские порвать не смогли.

– Что ж, дюжина красавиц с умениями, не так и плохо, – шепнула княгиня. – Я-то думала, и трёх не наберём. Будет Ставру из чего выбрать.

– Нить прясть – то умение не великое, – ответила Свентава. – Ничего, есть у меня для них ещё испытание. Будет князю жена такая, как требуется. Потерпи, матушка княгиня. А теперь отпустим их, бедняжек, вон на ногах еле стоят.

Люборада повернулась к стайке девиц, что вдоль стеночки выстроились.

– Ступайте в светелки свои, да поспите как следует. Вечером князь пир устраивает, вас всех зовёт. Надо, чтобы все бодры, румяны и веселы к нему вышли. Ясно ли?

Хор нестройных голосов принялся благодарить, но челядь уж двери распахнула и всех с поклонами, но подгоняя, вывели.

– Ну, что, князь, притомился, чай? Ниточки рвать – не мечом махать, – пошутила волхва, глядя, как князь из кресла поднялся.

– Да уж, – улыбнулся он, – до сих пор не верится, что не все нити порвать сумел. На такой женишься, да в такие силки попадёшь, что не выбраться.

Волхва рассмеялась.

– Эх, люб ты мне, князюшка. Характер у тебя лёгкий, игривый, то и хорошо, то и плохо. Думаю, не понимаешь ты всей серьёзности. Без жены с кудесными силами не усидеть тебе в Семидоле. Народ-то за тебя пока, но только что пока. Подкупом да сплетнями злыми подорвут эту веру. Берегись, Ставр Премиславович.

Князь улыбку с лица согнал.

– Знаю, как не знать. Не думай, что у меня одно веселье на уме. Дружина моя на страже все дни. Ждём, не перейдут ли враги от слов к делу.

– Пока не перейдут, – успокоила Свентава, – видела я в чаше Макошиной. Но сторожко надо быть. Как с невестой определишься, так и начнётся. Будут хулить и слухи пускать, что бессильная, что не принесёт Семидолу удачи. Так что ошибиться тебе никак нельзя.

Ставр выслушал, поклонился ей и матушке и вышел. Женщины устало на лавки сели, посмотрели друг на друга. «Что положено, то и сбудется», – подумали они разом, но вслух ничего не вымолвили.

***

Милава сидела в тесной каморке взаперти, мысли её не текли лениво, а скакали резвыми скакунами. Как Чубарку спасти, как князю про отраву сказать, как жизнь свою дальше устроить, чтоб не было в ней больше ни мачехи, ни сестриц вредных, ни…

Запор с той стороны двери стукнул, в проём Елеська сунулась.

– Выходь! – рукой поманила.

Милава вышла, на сестру уставилась.

– Мачеха тебе разрешила меня выпустить?

Елеся помотала головой.

– Нет, сама. Ты же там всю ночь и утро сидишь, голодная, небось. Идём, я там пирога кусок оставила и киселя.

– Не боишься ослушаться? – удивилась Милава.

– Боюсь, – Елеся так вздохнула, что стало понятно: боится, да ещё как. – Но знаешь, – она подняла голову и на сводную сестру посмотрела. – Ты вот не побоялась из дома уйти, а я чем хуже? У меня тоже храбрость есть. Немного, правда, – её пальцы сложились, показав, сколь мало той самой храбрости в ней. – Ничего, покричит, да не убьёт же! А в княжьем дому, может, и вовсе кричать не станет, посовестится.

Милава лишь усмехнулась, но не стала Велезарову совесть поминать. Знала, нет её там, и не было.

– Идём, только тихонечко, там в спаленке Беляна почивает, а матушка ей волосы чешет. Говорят, сестрица с заданием лучше всех справилась, может, и другие выполнит, может, и женой князя ей тогда быть.

При этих словах не радость на лице Елеси показалась, а вовсе другое.

– Ты что ж, не рада за сестру?

– Рада. Только её счастье – моё горе. Ей за князя, а мне тогда за кого?

– За боярина какого. Кто же от сестры княгини откажется?

Глаза Елеси сверкнули так зло, совсем как у матери её в гневе.

– Не хочу! – топнула она ногой. – Вот этого и не хочу как раз!

Тут в сенях топот раздался.

– Хозяева! Гостей принимайте! – раздался зычный бас.

Двери отворились, кто-то в горницу прошел. Обе девицы выскочили.

– Ах, вот вы где! – Турила широко улыбнулся и раскинул руки. – А идите ко мне, обниму!

Они попятились, но поняли – шуткует боярин.

– Где же матушка ваша? Дело у меня к ней.

Из опочивальни выскочила Велезара, на ходу покрывая голову платом.

– Какая честь для нас! – кланялась она низко, но не без достоинства. – Садись, гость дорогой. Чем попотчевать тебя?

– Да не за тем пришёл. – Турила сел на лавку, шапку парчовую на колени положил. – Князь самолично прислал, на пир вас всех пригласить. Ждёт вечером всё семейство.

– Ах, честь-то какая! То-то Беляна рада будет. Спит она, умаялась за ночь за прялкой.

– Надеюсь, к вечеру здрава будет. И вы, девицы, тоже к вечеру готовьтесь. – Он посмотрел на Елесю, потом перевёл взгляд на Милаву. – Надеюсь, все три сестрицы нас красой своей порадуют. Так ведь?

Теперь он смотрел на Велезару с улыбкой, но в улыбке этой было ещё что-то, чего иным не понять, но женщина поняла, чуть побледнела, но губы растянула.

– Да как не понять, боярин светлый, придём, порадуем, чем можем.

Турила уже вышел, а Велезара всё молчала, смотрела в оконце, как он по двору идёт, потом всё же повернулась к дочери с падчерицей.

– Как же ты из клети выползла, змеища? – скрипнула она зубами. – Или ты выпустила?

Елеся попятилась, но Милава шаг вперёд сделала.

– Запирать лучше надо, матушка, – сказала с ехидцей. – Что, ударите? Как на пиру объяснять станете, что падчерица у вас битая пришла? Или байку придумаете, что об дверной косяк запнулась? Или вы князя и боярина его за глупцов держите?

Велезара, руки которой уже и правда ходуном ходили, чтоб удар нанести, опали.

– Иди! – приказала она Елесе. – Сундуки открой, наряд на пир выбрать нужно. Когда та выскочила из горницы, бросив на Милаву полный сочувствия взгляд, мачеха повернулась к падчерице. – Если ты, змеища, на пиру с боярином или князем хоть словом перемолвишься, знай, клячу свою не увидишь больше. Если же настаивать на разговоре будет, то сказать должна так, чтоб он и думать о тебе не смел. И не думай, что если пожалуешься на меня, то спасешь её. Нет. Меня гнев княжий не страшит, меня свой гнев душит, – она стукнула себя по груди. – Пусть себе хуже сделаю, но и тебе, змеище, счастливой не бывать. Поняла?

Глаза у мачехи сверкали, рот в оскале кривился, пятна красные лицо усеяли. Никогда Милава её такой не видела, знать, и правда, ненависть её велика сейчас.

– Хорошо, сделаю, как скажете, – вымолвила она.

– То-то же, – Велезара уже успокоилась. Посмотрела на Милаву. – Иди к Елесе, пусть тебе какое платье даст, не такое драное, как твоё, а то скажут, что я падчерицу в чёрном теле держу, а ведь я тебе вместо матери.

Она вышла, и смех её злой, с надрывом, ещё долго в ушах Милавы стоял.