Глава 22. Не для всех пиры в радость

В трапезной ярко горело до сотни светильников, не поскупился князь, чтоб светло было, как днём. На лавках, покрытых заморским паволоком, уже рассаживались гости, согласно родовитости и знатности. Княжий тиун самолично за порядком наблюдал и ссоры в зародыше гасил. Для княжьих невест и родни отдельный стол накрыли. Скатерть златом-серебром вышита, посуда расписная, кубки из стекла цветного заморского. Девицы, для многих из которых всё было в диковину, тайком скатерть щупали, пальцами мяли.

Велезара с гордо поднятой головой всем видом показывала, что пировать средь бояр для неё дело привычное. По правую руку от неё сидела Беляна, по левую – Елеся, а рядом с той уж Милава. Как бы не хотелось мачехе падчерицу в дальний угол пихнуть, но тут уж она бессильна была. Милава и сама бы рада до конца пира в уголке спрятаться, но никак. Вот и сидела, прямо, как аршин проглотила, лишь глаза опустила, чтоб ни с кем взглядом случаем не встретиться.

Тут шаги раздались, громкие, уверенные. Князь шёл. Бояре и прочие княжьи люди зашумели, князя приветствуя.

Не утерпела Милава и всё же глянула. Увидела молодца. Высок, строен. Волос льняной, нос прямой. На щеках два алых пятна. Беляне сразу матушка вспомнилась, у той тоже от злой хвори щёки румяны были. Болезнь, что внутри сидела, сигнал посылала, что недолго человеку на земле оставаться. Неужто болен князь?

– Гости дорогие, – сказал князь, как на место своё уселся, – рад, что почтили мой пир, пришли. Ешьте, пейте, веселитесь. И я, на вас глядючи, тоже порадуюсь.

Гости снова зашумели, челядь принялась чаши наливать, блюда вносить: гусей, куропаток, поросей жареных, копчёных, варёных и прочую снедь.

Перед Велезарой и дочерьми блюдо с окороком поставили.

– Не набрасывайся на еду, – шепнула она Беляне, – не показывай, что голодна. Это в селе у нас девку ценят, если ест много, в городе иное дело. Тут граблями и косой женщины в теремах не машут.

Она самолично отрезала кусочек и дочери на тарелку положила, чтоб не подумали, что угощением брезгует.

Елеся тоже потянулась к запечённому окороку, есть хотелось, и так жизнь не сладка, хоть поесть досыта. Милава встрепенулась, Елесю в бок пихнула.

– Не бери это мясо. Беда будет.

Рука с двузубой вилецой застыла, сводная сестрица повернулась к ней, на лице удивление.

– С чего бы?

– Сама не знаю, просто чувствую.

Елеся нахмурилась. Милавка странная, но про неё и раньше в селе болтали всякое. Мол, с чего у этой девки самые лучшие яблони растут, ни тля их не берёт, ни заморозки весенние?

– Что ж, думаешь, князь отравить нас хочет?

Милава чуть улыбнулась, скрывая тревогу. Сильной опасности она не чувствовала, но что-то в груди заныло, будто штырь железный в сердце шевельнулся.

Елеся подумала и вилицу на стол положила, от каравая краюшку отломала, мякишем рот набила, киселём запила.

Велезара, которая тоже есть не спешила, а всё присматривалась, кто как и что делает. Кто кому улыбается, кто на кого злые взгляды бросает. Ох, интересно же ей было, кто с кем и против кого в княжьем окружении союзничает. Но не только тех, кто далече сидит, видела, а и своих не забывала. Что Милава с Елесей к жаркому не притронулись, тоже заметила, и тихо, но болюче старшую дочь за бедро щипнула. Та уже кусочек мяса почти ко рту поднесла, но ойкнула и на мать покосилась.

– Ну-ка, положи, да не делай такое лицо, улыбайся.

– Матушка, есть-то хочется, – накуксилась Беляна.

– Не смей есть, – прошипела Велезара. – Вон хлеба пожуй. Есть будешь, когда я разрешу. Станешь княгиней, хоть с утра до ночи живот набивай, не раньше. Сейчас меня слушать. Ясно?

Пришлось Беляне так и поступить. Хлеб хоть мягок и душист, но духом мясным так сильно пахло, что нутро свело. Другие девицы с родственниками на еду налегали, не все, правда, некоторые тоже сидели, крошки хлебные в пальцах мяли.

Но вот одна из девиц из-за стола выскочила и побежала, подол платья подобрав, чтоб не спотыкаться, за ней её мать тоже кинулась. И другая, и третья из приглашённых на пир трапезную скорым шагом покинули.

– Что это с ними? – спросила удивлённая Беляна.

Велезара не ответила, лишь прищурилась, усмехнулась. Похоже было, что у девок и мамаш животы прихватило, да так, что не удержать в себе. Ясно. Вот, значит, какое ещё испытание придумали! Хитро. Она и не почувствовала ничего, не заметила подвоха, а должна бы. Даром, что ли, тётка её волшбе учила, не так, чтобы много, но кое-что успела показать. Она посмотрела туда, где сидели княгиня и волхва. Те смотрели на опустевшие за столом места с явным удовлетворением, переглядывались так, словно без слов разговор вели. Уж наверняка волхва морок навела, чтоб слабительный порошок в еде труднее обнаружить стало.

Возник тут в Велезаре гнев. Ох, и поплачут они после! Как станет она величаться матерью княгини Семидола, всем всё припомнит, а святилище Макошино и вовсе разорит. Богов-то много, есть кому молиться и требы носить. Но тут иная мысль её ударила. Она повернулась, к уху Елеси губы приблизила.

– Ты пошто есть не стала?

Елеся глазами захлопала, пересохшими губами выдавила:

– Так вот… она сказала не брать еду, – и бросила мимолетный взгляд на Милаву.

Велезара выдохнула и села прямо. Значит, вот как! Она-то всё думала, что падчерица просто-напросто рукастой уродилась, раз всё, за что ни берётся, спорится у неё. Ан нет, тут ещё и другие умения, видать, есть. Недаром в селе про первую жену Будивоя слухи ходили, что была в ней сила, умела кровь остановить, корову, порося вылечить… Значит, могло всё это и дочери передаться. Та мала была, когда мать-то её померла, а вот успела та её чему научить или нет, то уже не узнать. Мерзавка же сама не признается. Ну, ничего, то даже на пользу себе обернуть можно.

Милава не заметила этого краткого разговора мачехи и сестрицы, всё внимание её сейчас приковалось туда, где по правую и левую руку княжьи люди сидели, не бояре с бородами до пупа и шубах соболиных, а молодцы из тех, что на конях по полям скачут в погоне за волками или на соколиную охоту выезжают. Одного она знала – Турилу, да и второго тоже. Стрижак сидел, чашу серебряную в руке держал, с довольным видом слушал, что дружка на ухо ему шептал.

Ох, что ж за наказание этот пир! Мачеха не велела даже взгляда на него бросить, но как, если глаза от лика его оторваться не могут? Так бы и смотрела днём и ночью. Она всё же глаза опустила и вовремя. Мачеха голову повернула и на неё уставилась, но убедилась, что падчерица лишь в тарелку смотрит, и успокоилась.

Но вот князь руку поднял, тишины требуя.

– А что ж мы не веселимся, гости дорогие? Столько красных девушек у нас в гостях, а вы сиднем сидите, люди служивые, боярские и прочие. Потешьте меня и богов плясками.

Слово князя – закон. Заскрипели лавки, послышался девичий смех, шутки молодцев. Дудочники и рожочники плясовую заиграли. Пошли молодцы вдоль столов, ус крутят, на девиц поглядывают, те лишь щёками алеют, но нет-нет да и бросят огненный взгляд. Вот одну из-за стола вывели, другую, третью. Велезара уже подсчитала: из той дюжины, что с нитками справились, всего семь осталось. Остальные порченого мяса отведали и больше к столу не вернулись.

К ним тоже гридни подошли, трое, и всем троим руку протянули.

– Идёмте-ка с нами, в круг.

Делать нечего, отказать княжьему гридню – совсем неуважение выказать, на это Велезара пойти не могла, потому кивком Милаве разрешение дала.

Выстроились парочки, пошли по кругу. Каждая девица идёт, будто пава плывёт, белыми ручками взмахивает, молодцы вокруг них гоголем, с притопами, прихлопами. Князь сидит, ножкой постукивает от удовольствия. Вот настала пора меняться, перешли девицы к другим парням, потом снова сменились. Раз, и Милаву за руку Стрижак взял.

– Здравствуй, душа моя. Скучала? Что молчишь? Аль не рада?

Ничего Милава не ответила, отвернулась. Стрижак тоже замолчал. Снова сменились пары, и снова через какое-то время они вдвоём по кругу пошли.

– Обидел чем? Да что с тобой?

От её вздоха у него брови выгнулись. Лишь глянуть посмела и так посмотреть, чтоб понял, не по своей воле молчит. Понял он или нет, но разговоров больше заводить не пытался. Смолкли музыканты, но тут же снова заиграли. Снова девиц разобрали, Стрижак подхватил одну, ростом ему под стать, да как завертел, как пошёл коленца выкидывать. Девица и рада, всё на что способна показала. И прям мастерица плясать оказалась. Так кружилась, так каблучками отстукивала, аж посуда на столах подпрыгивала. Стрижак её под руку подхватил и давай на ухо шептать, видно, что-то нежное, раз девица рукавом прикрылась от смущения. Милава чуть бусы с шеи не сорвала с досады. Вот всё понимала: не про неё этот мужчина, не идти ей с ним под ручку по бережку, не стоять в кругу волхвов обет пред богами давать, а всё равно горько.

Зато Беляна во всей красе себя показала. Как музыка смолкла, она на середину трапезной вышла, князю поклонилась.

– Князь ты наш светлый, ты нас радуешь, гостями к себе позвал. Позволь и мне тебя порадовать, песню величальную спеть.

Хороша была Беляна, когда встала, плечи расправила, раскрытую ладонь на грудь положила и запела. Сильный голос её вознёсся под своды, тишина наступила, муха летит – и то слышно, но недолго. Гусли зазвенели, песне вторить начали. Красиво выходило. Князь аж вперёд подался, песню слушая, певчей девой залюбовался.

Велезара стояла, скромно руки на животе сложив, лицо же довольное-предовольное. Милава подальше отошла, чтоб своим видом её радости не лишить. Увидела, что Стрижак уже с другой девицей стоит и той ручку жмёт, и тихо что-то говорит, а та похихикивает тихонько, чтоб песне не мешать.

Развернулась тогда Милава и вышла из трапезной. Никто её ухода не заметит, кто она для них? Мачеха только рада будет. Наказ князя она выполнила, всех, кого он велел привести, привела, а там уж не её забота, что падчерица не захотела дольше на пиру сидеть. Можно же сказаться, если спросят, что у неё тоже живот прихватило. Горькая усмешка тронула её губы. Да не спросит никто, не стоит и думать.

Куда пойти? Туда, где им место для проживания дали, не хотелось. За ворота могут и не выпустить. Конюшня! Конечно же, там ей приятно посидеть будет, с лошадками поговорить, о Чубарушке потосковать.

Она прошла в длинное строение, вдохнула запах навоза и лошадиного пота. Погладила несколько лошадиных морд, которые тянулись к ней, увидела вороного, черногривого. Остановилась.

– Ай, красавец ты, какой! – она протянула руку, поднесла ладонь. Мягкие губы прошлись по коже. – Жаль, нет у меня для тебя корочки хлебной, и яблочка тоже нет, – она вздохнула. – Но я тебе принесу в следующий раз.

– А меня яблочком угостишь?

Милава так быстро развернулась, что на ногах не устояла, сильные руки подхватили её, за талию обняли.

– Так и знал, что сюда побежишь, – улыбнулся Стрижак. – Расскажи мне, душа моя, что с тобой приключилось такого, что ты на меня волком смотришь?