Глава 23. Лента и чаша

Они стояли друг против друга и молчали. Милава ушла бы сразу, но Стрижак выход загораживал, и она не была уверена, что если попробует мимо пройти, то руки его на месте останутся, а не схватят, не остановят.

– Отойди, – всё же решилась она и головой дёрнула, косу назад откидывая. – Пора мне.

Стрижак руками развёл, иди, мол, кто мешает. Она лишь вздохнула. Конечно, встал посередке, ноги расставил, будто в шалыгу играть собрался. Обойди такого попробуй!

– Пошто с пира убежала, невесело тебе там? Аль обидел кто? Может, дурное что на ухо в паре шепнули? – При этих словах на лицо Стрижака набежала тень.

Милава лишь зубы стиснула. Ну, как ему объяснить, что не может она с ним разговаривать? Да, мачехи тут нет, но всё равно, узнает или увидит кто и доложит. Стрижак же не унимался.

– Или я всё ж тебя обидел чем? Не пойму только, когда успел. Мы и словом не успели перемолвиться, мачеха твоя пришла… – он осекся, в её лицо пристально вгляделся. Увидел, как она при упоминании мачехи словно съежилась, но не спросил ничего. – Напрасно ты меня боишься. Я ж не душегуб какой, сроду ни одну девицу не обидел, насильно не тронул. Если, конечно, она сама того не желала.

Сказал и понял, что зря про девиц заговорил. Милава на него так глянула и усмехнулась с пониманием. Вовсе она не запугана мачехой, понял он, не из таковых она, но всё же что-то с ней такое приключилось, беда какая-то.

Он уже хотел посторониться, дорогу ей дать, пока она на него с кулаками не бросилась, но тут Бурка, вороной его, шею вытянул и губами Милаву за волосы тронул, она дёрнулась испуганно, присела, лента с косы прямо в рот Бурке попала. Он и зажевал её.

Милава дёрнулась, коса натянулась.

– Ай! Да пусти, ты, леший! – прикрикнула она на коня, косу на себя таща. – Да больно же! Ой!

Против воли Стрижак засмеялся, но тут же спохватился и на выручку бросился. Выдрал измочаленную ленту из лошадиных зубов, Милава посмотрела на неё и глаза круглые-круглые сделала, а потом рассмеялась.

– Нет, ну ты смотри! Что ж, не кормит его хозяин, что ли?

Потому как Стрижак скривился, она догадалась, кто хозяин вороного, и укоризненно руками всплеснула и губы надула.

– Не сердись, душа моя, новую ленту тебе куплю. Кучу лент, прости только. – Он улыбался, но глаза серьёзно смотрели.

– Да не сержусь, смешно просто вышло. Оставил бы меня без косы твой конь, пришлось бы тебе меня замуж брать, а то кто меня такую в дом приведет? – пошутила она и пожалела, что язык не сдержала. Ещё решит, что её слова какое-то иное значение имеют.

– Ну, не оставил же! Но знаю я того, кто тебя любую в дом свой привести готов. Говорил тебе о том не раз.

– Да ты про князя опять, что ли? Всё не уймёшься? У князя вон невест сколько, есть из кого выбрать. С чего ему я сдалась? И чего это ты за него решать вздумал?

Стрижак брови к переносице свел.

– Ну, считай, что князь мне доверяет больше, чем волхвам. Те, конечно, невесту по умениям отбирают, а я по сердцу сужу.

– По сердцу? – Милава положила руку на грудь. – Так ты не один такой. Я ведь тоже по сердцу хочу выбрать.

– И что? Что твое сердце тебе говорит?

– Говорит, что не князь его биться сильнее заставит, – Милава вскинула голову и в лицо ему посмотрела. Пусть думает, что хочет.

Ох, зря она это сказала, Стрижак уже совсем близко подошел, так, что прям каждый волосок на его русой бородке различить можно. Кожа на щеках у него обветрена, а лоб белый, чистый, без единого пятнышка, под шапкой или шеломом потому что всегда, на носу кожа облезла – это солнышко его опалило. И пахнет от него кожей доспешной, железом оружным, льняным маслом, которым он волосы и бороду приглаживает, а еще… яблочным духом. Она глазами хлопнула, не веря. Откуда яблоки-то? Не время для урожая пока.

Пока она принюхивалась, он тоже чуть ли не в макушку ей носом ткнулся.

– Яблоки, – сказал Стрижак, – вон как в тебя впитались, и вся ты как яблоневый цвет, так бы и надкусил.

Руки его крепко её за плечи взяли, но не стиснули, а всего лишь на месте удержали. Надо было бы ему сказать, что резкое, отогнать, закричать, но слова пропали, не было их. Так бы стояла и стояла, чтоб знать – он рядом, и никакая беда мимо него к ней не проскочит.

– Что ж ты плачешь, душа моя?

Милава встрепенулась, поняв, что действительно по щекам её тонкая струйка бежит. Он привлёк её к себе, голову ладонью к груди прижал. Хотела отстраниться, но губы её с его губами встретились, и пропали звуки, исчезли мысли, тревога улетела. Ненадолго, лишь на то время, что поцелуй длился, но показался он вечностью обоим.

– Ох, – она закрыла лицо рукавом, когда он отпустил её. – Не делай так больше. У меня сердце не каменное – разобьется.

– Так зачем сердце своё терзать? Скажи, люб я тебе? Если да…

Вот тут Милава испугалась, и от страха этого сердита стала.

– Знаешь, боярин, ты не думай о себе слишком многого. Думаешь, приголубил простую садовницу, она в руки тебе и упала, как яблоко спелое? Ну уж нет. Ты уж реши, чего тебе надобно. То ли за князя меня сватаешь, то ли для себя присмотрел, не пойму никак.

Стрижак стиснул кулаки, она заметила и чуть успокоилась. Разозлить его, обидеть, чтоб и думать о ней забыл, так надо поступить, чтоб на гнев мачехи не нарваться. Но он уже сам отступил.

– Не хотел обидеть, прости. Я тебе всё сказал. Князь тебя женой назовет, если решишь.

Тут уже она застыла на месте.

– Вот как, значит? А целовал ты меня по поручению князя, выходит? На брачном ложе тоже его заменишь? Эх… – она топнула ногой в досаде и быстро, пока он не успел опомниться, поднырнула под его рукой и выбежала за ворота конюшни.

Стрижак остался и только рот кривил от невысказанных ей вслед слов. Увидел ленту на полу, на соломе. Поднял её, измочаленную, пожеванную. Глянул на вороного, который из-за перегородки на него косил карим глазом.

– Молодец, Бурушка, – усмехнулся он. – Вовремя подсуетился. Только всё равно не удержали мы её. Знать бы, как и чем эту птицу приманить можно.

***

Двор Милава перебежала, даже не глядя, куда бежит, а потом поняла, что к поварне ноги её принесли. Ну, и хорошо. Там покойно. Стряпухи своё дело делают, на неё не смотрят, она тихонько мимо прошла и в переход сунулась, который от поварни к терему вёл, а через него прошла уже в основной сруб. Сюда доносилась музыка из трапезной. Надо бы тихонько в неё вернуться, до того, как мачеха хватится. Скоро праздник закончится, они все к себе воротятся.

Милава присела в нише, ноги подобрала, в коленки подбородком уткнулась. Все мысли ей этот боярин спутал! Она ведь и забыла, что мачеха удумала князя опоить. Надо было про неё Стрижаку сказать, но тут она про сестриц сводных вспомнила, они-то не виноваты. Беляна та ещё гордячка, с неё станется в воду броситься от позора, что мать в измене обвинят. И Елесю жалко, она любви своей верна, не позарилась на богатого мужа, что мачеха ей подыскивает. Тяжкие думы, и решения тяжкие ей предстоят.

Кто-то шёл по коридору, и Милава совсем в дальний угол забилась, увидев, кто это. Вот недаром говорят, помяни навьего духа, он и появится. Не успела о мачехе подумать, как вот она сама идёт. Чего это она из трапезной ушла, не следит, как там Беляна перед князем красуется? В это время со стороны поварни появилась женщина, в завязанном узлом надо лбом платке и переднике поверх платья. В руках у неё блестел поднос, на нём кувшин и чаша серебряная. Увидев Велезару, остановилась.

– Это и есть тот самый кубок, что князю в опочивальню на ночь приносят и кувшин с питьём? – она указала на поднос.

– Он самый, не сомневайся, голуба. Я по твоему приказу в поварню устроилась и вот, как видишь, доверием заручилась. Не без волшбы, конечно, – женщина хихикнула.

Голос показался Милаве странно знакомым, вот совсем недавно слышала его.

Велезара достала из складок одежды небольшой глиняный сосуд с мизинец размером и быстро вылила содержимое в кувшин.

– Иди, Улита, и молчи о том, что видела, вознагражу щедро потом, а проболтаешься, сама знаешь, как наказать могу.

– Всё сделаю, зорька моя ясная, – хихикнула Улита, – но не надо мне награды, просто яблочко мне ещё одно дай и в расчете будем.

– Не время сейчас об этом, – прикрикнула на неё Велезара.

Улита посеменила дальше, Велезара посмотрела ей вслед и тоже ушла, вернулась в трапезную.

Милава знала только одну женщину с именем Улита, и была она стара, беззуба и хромонога. Но эта… очень на неё похожа была, будто сестра младшая. И она про яблоки сказала, что надо ей ещё одно. А зачем? Милава вспомнила, как ночевала в избушке у старухи. Сумка её под лавкой лежала. Могла старуха яблоко у неё утащить и съесть? От такого же, помнится, Чубарка молодой лошадью стала, а бабка, выходит, тоже несколько десятков лет сбросила?

Да не о том она думает сейчас! Ведь князю дурман-питье сейчас принесут. Надо предупредить! Только как? Князь ещё в трапезной, значит, пока не выпьет. Можно ли предупредить, но имён не называть? Так всё равно же спросят, откуда знает? Веры-то ей нет. Надо всё же найти Стрижака и ему об этом хотя бы намекнуть и посмотреть, что ответит. Эх, а ведь только что обещалась сама себе, что не скажет ему больше ни словечка. Во-первых, мачехин запрет, во-вторых, чтоб не думал о себе слишком много. Но придется нарушить и то и другое.