Глава 36. Яблоневая песнь

В Прибытково добрались вечером, уже звезды на небо высыпали, собаки взлаивали за высокими заборами. Кое-где в окнах вспыхнул тусклый свет лучины; кому-то, видать, интересно стало, кого на ночь глядя принесло.

– Эт ты, Будивой? – окликнули из-за забора. – Ох, заждались мы тебя! Что ж ты, староста, нас тут бросил?

Будивой остановил лошадку.

– Как это бросил? Я ж заместо себя Судишу оставил, он хозяин справный и дело знает.

– Дело-то он знает, да уже который день хворый лежит, – говоривший вышел из тени и оказался мужичком с плешью на голове и реденькой бородкой. Он как-то странно глянул на старосту и с непонятной гримасой пояснил: – Зашибло его яблоней.

Будивой хмыкнул от неожиданности.

– Что он, за яблоками лез, что ли? Так рано еще, не созрели.

Мужичок утер нос рукавом, глянул исподлобья.

– Завтра навещу его, – Будивой устал слушать бредни, дернул вожжи, возок покатился дальше.

***

Утро наступило, будто и ночи не было. Не успел глаза закрыть, уж светят в оконце первые лучи. Стрижак хотел шкуру, которой укрывался, на голову натянуть, да вспомнил, что не дома, и тут же вскочил. Место ему для сна определили в клети, что к дому примыкала. Тут вкусно пахло яблоками и сушеной лозой для плетения корзин. Он вышел наружу, быстро помахал руками и ногами, поприседал, разгоняя кровь. Увидел в конце двора колодец и вскоре уже вытягивал наружу ведро с холодной водой. Вспомнил, как крутил ворот, а Милава рядом стояла.

Когда вошел в дом, там тоже все уже встали. Елеся по дому хлопотала, на стол заутрок собирала.

– Как она? – спросил он.

Елеся помотала головой, и Стрижак осторожно сунулся в горницу, где на постели лежала Милава, все такая же спокойная, недвижная, с лицом бледным и каким-то уже почти нездешним, неземным. Видно, и правда, Морена ее себе забирала, по капельке жизнь вытягивала.

– Не отдам, – шепнул он. – Вырву.

Во дворе раздались голоса. Кто-то кричал, возмущался, ему вторили. Стрижак вышел на крыльцо, Будивой уже там стоял.

– Чего кричите, чего людей баламутите? – увещевал он сельчан.

– Да как же! Яблоня твоя людей калечит, а нам молчи? – возмутился один из пришедших.

– Да толком объясните, что у вас за беда? Какая еще яблоня?

– Да твоя. В твоем саду стоит. Никому мимо пройти не дает, хлещет так, что чуть глаз вон Тишате не выбила.

– А мне вон руку поломала, – крикнул кто-то из задних рядов.

Тут снова все заголосили, перебивая друг дружку. На родном крыльце, под своей крышей с Будивоя спало то безразличие, в котором он последние дни пребывал. Даже когда дочерей домой вез, и то не понимал полностью, что приключилось; все казалось, вот-вот морок спадет и будет все как и раньше. Морок и правда спал, и теперь староста с удивлением смотрел на сельчан, которые настолько распоясались, что стоят тут и даже кулаками помахивают.

– Ну-ка, цыц! – гаркнул он. – Ишь разошлись, песьи дети!

Крики как захлебнулись разом, даже дворовый пес подавился лаем и уполз под навес.

– Чо орешь? – тем не менее буркнул Свитанец, сосед Будивоя, не раз с ним медовуху пивавший и потому решивший, что может старосту перебить.

– Смолкни, – отрезал Будивой. – Ты! – он указал на старика с выцветшими блеклыми глазами. – Дед Палей, изложи хоть ты внятно, что у вас тут за страсти приключились. А вы молчите! – приказал он остальным. – Кто вякнет, того в речку макну.

Дед Палей вытер слезливые глаза и начал рассказ. Все просто оказалось. Сперва мальчишки ходили раков ловить на ручей, да садами возвращались, увидали спелые яблоки и полезли, конечно. Палей не преминул указать, что за воровство, вернее, за попытку, сорванцов надо бы наказать, но их уж и без того наказали. Только протянули они руки к манящим плодам, как ветки их так исхлестали, что на седалище живого места не осталось. Прибежали они домой с ором и слезами, отец их тут же кинулся разбираться. Не поверил, что яблоня сама ветками хлестает, решил, что показалось мальцам со страху. Надо ли говорить, что и он к яблокам потянулся, и тоже получил, только по спине и плечам, да так больно, что с плетью семихвосткой не сравнится.

Будивой слушал, а сам на сельчан смотрел, тут и увидел, что все они с синяками на лицах, даже бабы и девки.

– То есть все вы по моим садам шастали, пока хозяин в отъезде? – недобро усмехнулся он. – Ну и поделом же вам.

– Да нам уже не яблок хотелось, а избавиться от зла, что в твоем саду поселилось. Это ж надо такое чудо вырастить, – покачал головой дед Палей.

– А еще муж мой пропал, Крепень! – крикнула одна из баб. – Вот как раз перед твоим отъездом.

– А я тут причем? Или ты мне за его пропажу предъявить хочешь?

Баба смутилась. Сельчане снова загудели.

– Это дочери твоей яблоня, – крикнула жена Крепеня. – Это я точно знаю, не раз видела, как она на ветки ее ленточки вешала, да стояла, обнималась, нашептывала ей.

– То жены моей покойной дерево. Память. Что плохого, если дочь мать помнит?

– Волшбу она творила черную! – крикнула баба. – Через то и муж мой сгинул. Я ж видела, он к садам шел в ту ночь.

В толпе засмеялись, послышались шуточки.

– Ага, думала Крепень к бабенке какой пошел, хотела на горячем поймать…

Жена Крепеня покраснела и задвинулась в дальний ряд.

– От меня-то чего хотите? – спросил Будивой.

– А чтоб ты дерево поганое срубил и дочь свою прилюдно наказал.

Будивой недобро прищурился.

– Без вины дитя свое наказал и свое же дерево срубил? Да вы в своем уме?

– Пусть дочь твоя к нам выйдет да поклянется богами светлыми, что нет ее вины, тогда другой разговор пойдет.

Будивой вздохнул.

– Не выйдет Милава, хворая лежит.

Снова загудела толпа, зашумела.

– Ты, Будивой староста, а ведешь себя не по Прави. Не будем тебя слушаться отныне, другого старосту выберем. Ай-да на толковище! – истошно орал кто-то. Другие охотно поддерживали.

Будивой топнул ногой.

– Идите-идите! Прочь с моего двора!

Когда толпа гурьбой двинулась к общинному дому, Стрижак чуть выдохнул; все это время он стоял настороже, опасаясь, как бы не решили люди в дом ворваться, Милаву искать.

– Что-то злы твои Прибытковцы, – заметил он. – А ну как и правду нового старосту выберут?

– Посмотрим, – усмехнулся Будивой. – Прежде переругаются все, да носы друг другу расквасят. Знаю я, как тут толковища проходят. Да ты и сам знаешь, у князя думные бояре небось такие же?

Стрижак рассмеялся и кивнул, но тут же серьезен стал.

– Видел я в прошлый приезд яблоню в саду у тебя. Хочу на нее еще раз посмотреть. Про нее же Вилюй вчера говорил? Ее Доморад к рукам прибрать хотел? Значит, не просто так все. Правда, что болезни лечит и от смерти избавляет? Может, и Милаву спасет?

– Эх, да слышал же, не пускает она к себе никого!

– Ничего, пусть хоть до смерти засечет, а доберусь до яблок. – Стрижак вскинул голову. – Только давай Милаву с собой возьмем? Может, признает ее яблоня да сменит гнев на милость.

Вскоре Стрижак вышел на крыльцо с девушкой на руках, ее голова покоилась у него на плече. Будивой путь указывал. Перешли через мосток. Стрижак на несколько мгновений остановился.

– Вот, Милава, помнишь, как мы тут с тобой в речку попадали? А как до берега плыли? Помню, как сейчас. И нет тех воспоминаний слаще.

Вскоре достигли сада. Ничего тут не изменилось. Так же стояли избушка и сарайчик для хранения яблок. Цветение почти кончилось, земля побелела от лепестков. Будивой, как рачительный хозяин, уже оценил завязи, тронул одну ветку, качнул головой. Земля сухая; если дождей не будет в ближайшее время, завязи сморщатся и на землю осыпятся, не будет урожая.

Но тут все мысли ушли, едва он увидел яркие пятна среди листвы. Крупные плоды качались на ветках. Солнышко вспыхивало на их боках, пускало солнечные зайчики.

– Чудеса! – прошептал он. – Эта яблоня у нас столько лет пуста оставалась и вот как разродилась.

Но стоило ему сделать шаг, ветки качнулись, листья затрепетали, хотя даже ветерка рядом не пролетело. В шуме листьев слышалась угроза, шипели они по-змеиному.

– Ты погодь, – остановил его Стрижак. – Прибьет еще.

– Меня? Хозяина?

– Тут еще посмотреть, кто хозяин этому диву дивному.

Он осторожно положил Милаву на травку. Встал перед яблоней, но так, чтобы веткам не достать было. Поклонился. Указал на девушку.

– Вот принес я в отчий дом хозяйку твою. Заколдовала ее Морена, спит она и через день уже не проснется совсем. Помоги ей, яблонька, если можешь. Мне твои яблоки не нужны. Не зарюсь я на их волшебство. Хочу только любимую свою от злой участи спасти.

Он сделал маленький шаг к дереву, ветки качнулись и угрожающе выгнулись. Еще шаг и еще. Одна ветка хлестнула воздух прямо перед его лицом. Стрижак глаза закрыл, чтобы не выбило. Вторая ветка по спине ударила. Не била насмерть, но отгоняла.

– Не уйду, – прошептал он. – Что хочешь делай, не уйду, пока яблоко мне не подаришь.

Из земли вырвался корень, обхватил за щиколотку, дернул. Стрижак услышал лишь вскрик Будивоя, да краем глаза увидел, как он бегает туда-сюда, руками машет.

Корни протащили Стрижака по земле прямо к самому стволу. Ветки оплели руки, ноги – не вырваться.

– Да что ж ты делаешь? – прохрипел он, чувствуя, как сдавило грудь. – Задушишь ведь, останется Милава без жениха. Ты ж за нее боишься, да? За нее людей почем зря калечишь? Я же ей только добра хочу.

Грудь давило все сильнее, воздуха не хватало, а ребра опасно потрескивали. Он пытался вырваться или хотя бы ослабить хватку, крутился, извивался. Ворот рубахи давно разъехался, порвался; из прорехи показался кусочек ткани. Ветка зацепила его, дернула наружу. Платок с жар-птицей закачался в воздухе, затрепыхал, словно взлететь пытался. Ветки медленно разжались. Стрижак глубоко и шумно задышал, обхватил себя за бока, щупая ребра – целы ли.

Он стоял под кроной, не смея двинуться с места, не зная, отпустит ли яблоня. Листья шумели. Нет, они пели. То была колыбельная, которую веками поют матери своим младенцам в зыбках. Стрижак заслушался, улетел в те времена, когда и ему матушка пела, а он засыпал под ее голос, и не было слаще того сна. Прямо перед его лицом опустилась ветка, и на ней огнем горело, пылало красно-золотое яблоко. Он подставил ладонь, и оно само упало в нее. Стрижак накрыл плод второй ладонью и почувствовал тепло; налитое солнцем яблоко отдавало ему силы. Перестали болеть бока, вывихнутая щиколотка и зудящая от хлестких ударов спина.

Милава спала, повернув голову набок. Он опустился на колени, поднес яблоко к ее лицу. Ноздри ее затрепетали. Ресницы дрогнули. Распахнулись голубые глаза.

– Ах, – выдохнула она и попыталась приподняться. Стрижак помог ей сесть. – Как же я тут оказалась? Была ведь у Морены на капище? – Потом она поняла, чьи руки ее за плечи придерживают, зарделась. – Ты? Откуда ты здесь?

– Нашел тебя у Морены и забрал, принес в твой сад, к твоей яблоне. Морена сказала, что если крепка любовь моя, то смогу тебя разбудить.

– И как? Крепка? – лукаво улыбнулась Милава.

– Ты же проснулась, вот и решай. – Стрижак подмигнул ей.

– Доченька! – напомнил о себе Будивой. – Радость какая! Ведь думал, что уж не обниму тебя живою.

Милава встала, обнялась с отцом, потом кинулась к яблоне, погладила ее по стволу.

– Спасибо, родная. Слышала песню твою, пока спала беспробудно; утешала ты меня, потому и знала, что все ладом будет.

У дома их встретил Горыня. Увидев Милаву, он обрадовался, а Будивою низко, до земли поклон отвесил.

– Хорошо, что так все кончилось. А то уж и не знал, как к делу моему приступиться, пока горе у тебя в семье.

– А что за дело-то? – не понял Будивой, но когда на крыльцо выскочила Елеся, встала у парня за спиной, усмехнулся в усы. – А… раз так, излагай, молодец. Послушаю. Стать твою всем видно, на руку крепок, умом не обижен, дело свое хорошо знаешь. Говори, чего тебе.

Горыня красный от волнения, взял Елесю за руку, и дальше и так все стало понятно, но для порядка Будивой выслушал просьбу отдать за него замуж дочку, поусмехался еще, и согласие, конечно, дал.

– Ну, что? Идемте в дом, обсудим, что да как. Свадьба дело важное.

– Погоди, староста, – Стрижак остановил его. – Не последняя просьба к тебе в этот день. Не одна ж у тебя дочка. Прими в семью зятем. Буду дочери твоей защитником и любить буду крепче всего на свете.

Будивой хлопнул себя рукой по бедру.

– Вот же день какой ныне! Вот и не верь в чудеса!

Стрижак повернулся к Милаве, взял за обе руки.

– Теперь ты мне ответь, пойдешь ли замуж за меня? Что отец твой согласен, то мне лестно, но хочу и твое желание узнать. Вдруг не люб я тебе.

– Люб, – ответила Милава, чуть глаза опустив, – люб, конечно, просто не думала я, что выйдет меж нами толк. Ты боярин, а я простая садовница.

– Да разве мне важно, кто ты? – Стрижак обнял ее. – Мне важно, какая ты.

– И какая же?

– Да такая, что лучше для меня на всем белом свете не сыщется. – Он повернулся к Будивою, посмотрел на солнце, вскинул вверх руки и крикнул: – Солнце ясное, ветер могучий, ты, мать сыра земля, будьте видаками: беру в жены Милаву, дочь Будивоя, на все времена до конца своих дней!

Будивой крякнул, кулаком себя в грудь ударил, слезы сдерживая. Клятва, данная пред богами, не рушится. Если сватовство еще можно было отменить, то тут уж все, считались парень с девкой мужем и женой.

– Это ты, зятек, решил так от свадебного пира освободиться? Раз обряд, считай, свершился, – пошутил он, но глаза все равно предательски блестели.

Стрижак засмеялся, хотел сказать, что и пир, и праздник на три дня, все будет, но не успел…

За тыном раздался топот копыт, крики, бабьи охи и ахи.

– Эй! Боярина ищем! Тут ли?

– Тут я! – крикнул Стрижак. – Что надо?

Во двор въехали несколько всадников; он узнал гридней княжьей дружины.

– Беда, боярин, воевода княжий Турила зовет тебя срочно в столицу вернуться. Вот послание тебе от него.

Стрижак взял берестяной свиток, залитый сургучом, чтоб не раскрыли раньше времени. Пока печать ломал, спросил:

– Как узнали, где искать меня?

– Да по дороге попался купец один, трясся зайцем, твое имя повторял; вот он и сказал, что встретил тебя и что ты в Прибытково направлялся. А так мы уже все села и деревни возле Семидола объехали.

Турила писал коротко, но четко: «Бояре заговор учинили, княгиню с волхвой в башне заперли, князь в безумие впал, теща его с Бурогневом в союз вошла. Сам я еле из города вырвался. Жду тебя на реке у порогов».