Глава 39. Полет Жар-птицы

Милава ехала не так чтобы шибко, но и не медленно. Чубарка сама выбирала, где шагом идти, где рысить, а где скакать что есть сил. Переправу давно миновали, лесом проехали, полем; зазмеилась желтым песком дорога, а на конце её уж стены Семидола на голубом небе виднелись.

У небольшой рощицы Чубарка остановилась и ни туда и ни сюда. Милава уж её пятками в бока пинала, с места пыталась сдвинуть, и за уши трепала, и гриву дергала. Стоит как вкопанная. Что ж, слезла, встала напротив, взяла руками за морду с обеих сторон.

– Ну, чего ты, милая моя? Чего упрямишься? Устала? Потерпи, родная. Вон и стены уж видны, там отдохнешь, я тебя в конюшню к Румяне отведу. Там водичка свежая, зерно отборное. Гриву тебе расчешу…

Чубарка ушами прядала, слушала, карие глаза влажно блестели. Милава поцеловала её в мокрый нос. Лошадка фыркнула и на девушку дунула, у той аж коса за спиной взлетела. Зажмурилась Милава, а когда глаза открыла, первым делом руки свои увидела, все в перстнях золотых. Глаза опустила, а на ней наряд такой, что не у каждой царицы заморской сыщется. Головы коснулась, а там венец с каменьями. Да и Чубарка вся в сбруе золоченой, попона искусной вышивкой украшена. Копыта серебром покрашены. В гриву и хвост ленты шелковые вплетены.

– Ай, Чубарка ты моя! – Милава посмотрела на кобылку. – Думаешь, пора наряжаться пришла?

Ответа ей, конечно, не было, но не снимать же теперь все с себя. В седло бочком пришлось сесть, как боярским дочерям, что из-за пышности наряда не могли мужской посадкой ехать.

Ворота в город нараспашку стояли, даже ни одного стражника не видать. Улицы пусты, но откуда-то много голосов доносится. Чубарка ступала неспешно, стараясь всадницу не растрясти и не уронить.

***

На площади спор разгорался всё сильнее.

– Князь, посмотри, как твою невесту и меня, тещу твою, хулят? – взывала Велезара. – Прикажи их повязать и в поруб кинуть!

Князь смотрел, кивал, но молчал. Глаза лихорадочно блестели, он всё пытался дотянуться до руки Беляны, но та вцепилась в рукав матери и лишь испуганно таращилась на всех.

Внезапно в толпе раздался дружный вздох, и наступила тишина. В одном месте люди подались в разные стороны, и стало видно, что в проходе идёт лошадь, нарядно изукрашенная, в седле же сидит дева красы неописуемой.

Она выехала и остановилась, головой повертела, ища кого-то. Чекан первый с удивлением справился.

– Кого ищешь, красавица? – Он сделал шаг вперед и поклонился. – Кто ты и откуда?

– Милавой меня зовут, – произнесла дева. – А ищу я жениха своего, княжьего окольничьего Стрижака. Не видали его тут?

Чекан быстро оглянулся, взглядом с кем-то перекинулся, затем широко развел руки.

– Да что там окольничий! Для тебя найдем самого лучшего жениха, выбирай любого.

Милава выслушала и сперва не поняла, что такой этот человек ей говорит. Шутит или не хочет поведать, где тот, кого сердце жаждет? Она скользнула на землю. Провела рукой по гриве, лошадка застыла, с места не двинулась. Милава же стала в лица вглядываться.

– Так вот же он! – она увидела за спинами гридней Стрижака.

Тот издали смотрел на неё и улыбался, потом вышел вперед, за руки взял.

– Если б не лошадка твоя приметная, сроду бы тебя не признал, – шепнул на ухо.

– Что, в простом сарафане милее тебе была? – так же тихо ответила она.

– Ты мне в любом наряде краше всех будешь.

Потом подвел её к княгине, поклонился.

– Вот невеста моя, матушка. Милава. С ней хочу жизнь прожить до конца дней.

– Матушка? – взвизгнула Велезара. – Да чего он мелет? Вот же князь! – она ткнула рукой в сторону бледного Ставра.

Милава тоже ничего не понимала.

– Прости за такой обман, – Стрижак повернулся к ней. – Но так нужно было.

– Зачем же? – она хотела обидеться, но сил хватило лишь на удивление.

Княгиня улыбнулась Стрижаку.

– Задумали такой обман сотворить, чтобы сын мой, Ставр, мог невесту без помех искать. Под видом окольничьего с дружиной по селам ездить, искать ту, что Семидолу силу в род принесет.

– А это кто же такой? – Велезара с ужасом смотрела на князя, вернее, на бывшего князя.

– Конюший это княжий, Лесь. Так уж вышло, что они со Ставрушкой одногодки и ликом схожи, как горошины в стручке. – При этих словах на щеках княгини румянец разгорелся, видно, вспомнила что-то нелестное про мужа своего покойного. – Вот и решили подмену сотворить, чтоб врагов наших в заблуждение ввести.

Милава вгляделась в лицо ложного князя, покачала головой.

– Болен он, душу ему отравили, если не вмешаться, скоро жизни искра в нём угаснет, – при этом она так посмотрела на мачеху, что та отвернулась, а Милава сунула руку в седельную сумку и достала яблоко.

Она медленно подошла к пребывающему в лихорадке мужчине и протянула ему красно-золотистый плод. Лесь взял его осторожно, поднёс к носу и тут же принялся грызть, словно опасаясь, что отнимут. Глаза его прояснились, глупая улыбка с лица ушла. Стрижак кивнул ему.

– Лесь! Кончилась твоя служба, можешь чужую личину сбросить.

Тот выдохнул с облегчением, поклонился князю в ноги.

– Прости меня, княже, если что не так сделал. Окрутили меня, опоили, ничего не понимал, только то, что люблю без меры вон ту девицу и любое желание выполнить готов.

Народ на площади шумел всё сильнее. Те, кто в задних рядах, просили передних пересказать, что там происходит. Гул стоял такой, что ни слова не разобрать. Бурогнев руку поднял.

– Тихо! – гаркнул он. В толпе чуть попритихли. – Сдается мне, князь наш за дураков нас держит. Это ж надо на престол вместо себя байстрюка посадить! В уме ли ты, князь?

– То мой замысел был, чтобы князя нашего сберечь, – спокойно сказала Свентава. – Меня тоже безумной назовешь?

Бурогнев насупился, но сказать что-либо не посмел. Народ волхву уважал, и хулы на неё мог и не стерпеть.

– Выходит, один князь ложный и невеста его такая же. А второй-то хоть и настоящий, да вот невеста его какова? – раздались из толпы крики.

– Да она ж вон вылечила Леся! Значит, чародейка?

– А мож, только хвори ей даются, а дождь вызвать – это ж какие силы нужны! Даром что лицом пригожа, да чары есть ли?

Площадь полнилась разговорами, пересудами. Милава смотрела на Стрижака.

– Как же называть мне тебя теперь? Ставром?

– Можешь как и прежде – Стрижаком, – шепнул он, подойдя ближе. – Стрижак – прозвище мое детское. Матушка говорила, что шустрый я был, как птица-стриж.

– Напрасно полюбила я тебя, – вздохнула она. – Не будет нам счастья. Чужая я Семидолу, роду не знатного, чарами не владею, не примут меня бояре твои.

– Что мне на бояр оглядываться, я сам себе хозяин.

– Бояр, может, и не боишься, а народ как же? Вон они, шумят да рядят, ждут чуда, а если его не будет, что делать станем?

Бурогнев, словно услышав, о чём они шепчутся, снова внимание людей привлёк.

– Что ж, пришла пора невесте Ставра силу показать. Что князь чужое имя принял, да неузнанным хотел быть, то на его совести пусть будет. А вот дождь нам потребен. Дай нам дождя, дева!

– Да! Дождя! Дождя! – заорали на площади. Эти крики подхватили дальние ряды и те, кто заполонили улицы.

– А если не может она, так скоро сюда жена моя Звенила прибудет… уж она точно справится, – сказал Бурогнев негромко.

Стрижак ответить хотел, но услышал свист, обернулся, увидел улыбающегося Турилу. Он вверх руку в перчатке поднял, значит, получилось у него всё: не приедет Звенила в Семидол.

– Жену, значит, ждешь, а если не прибудет она? – спросил и увидел, как на лице дядьки проступает растерянность. – Ехала-ехала жена твоя, спешила, да возле переправы застрял её обоз, встал намертво. Поняла жена твоя, что нет милости богов на её появление в Семидоле. За черные дела её, за ворожбу темную, за обращение к навьим силам, нет ей ныне хода на эту сторону реки.

– Да ты что такое говоришь? – прошипел Бурогнев. – Какая ещё ворожба? Ты хоть и князь, но такими словами зря не бросайся.

– Призналась княгиня Звенила, что по твоему наущению наслала засуху на Семидольские земли. Говорит, задумал ты черное дело свершить. И есть о том у меня свидетели. Хочешь, позову? А если народ не поверит, то и княгиню приведем. Только тогда уж не обессудь, придется за всё ответ держать. Не хочу я кровь родную проливать и голову тебе рубить за предательство. Потому езжай-ка ты к себе в Молодин и там век свой доживай. В Семидол же более не суйся.

Глаза Бурогнева выкатились, как у рыбы сома, усищи встопорщились, лицо красным цветом пошло, он хотел что-то сказать, но с боков уже подошли двое гридней, взяли под руки и повели скоро с площади, с глаз долой.

Над головами пронёсся порыв ветра, принеся запах гари, напомнил, что беда уже рядом, никуда не делась.

– Дождя! Милости просим! Дай дождя! Ставр, проси невесту свою о чуде! – снова голосили на площади.

Милава смотрела на князя, губы кусала, не знала, как сказать, что не умеет она ничего этого. К ним неспешно подошли княгиня с волхвой.

– Не ты ли ниточку спряла, что князь порвать не сумел? – спросила Свентава. – Нарочно Ставра спиной к девицам посадили, чтобы он лиц ничьих не видел, лишь клубочки в руки давали. Лишь несколько порвать не сумел, твою в том числе, которую ты для сестрицы спряла. Если б не коварство Велезары, скорее бы выбор князь сделать сумел, и тогда, может, избежали бы таких бед. Пожары всё сильнее бушуют, волхвы в Макошином святилище уже все обряды провели, но нет ответа от богов. Видно, силу Чернобога не побороть за просто так.

Милава голову опустила.

– Что ж я могу? Я простая садовница…

– Простая да не простая. Яблочки чародейные вырастила же?

– То не я… то матушкина яблоня, – Милава подняла заблестевшие от слез глаза.

Страшно ей было надежду терять. Вот же, казалось, счастье совсем рядом, а она никчёмная, ничего не умеет. Зря на неё любимый надеется.

Свентава смотрела так, будто понимала её страхи.

– Думаешь, напрасно Ставр тебя из многих выбрал? В его жилах течет кровь пращуров, что веками жен не по родовитости выбирали, а по зову сердца. Сердце не лжёт. Нет тут ошибки. Иди и попроси богов о милости.

Она провела рукой по щеке девушки. Милава вскинула голову, сделала два несмелых шага, вышла вперед, подняла глаза к небу, втянула носом сухой пряный воздух. Где-то горел ковыль, трещали сухие ветки, пожираемые злым огнем. Птицы с криками носились над сгоревшими своими гнездами, бежали от пламени животные, высыхали ручьи и болота, обрекая на гибель рыб и всё живое.

Огонь жаждал бежать вперед, туда, где ещё зеленели нетронутые пашни и сады. Милава увидела свой сад, яблоньку, что качала тяжелыми от плодов ветками, и другие деревья, на которых яблоки только-только завязались, но уже дрожали от смертного ужаса, понимая, что погибель совсем близко. И так ей стало жалко беззащитных садов, яблок, что людям исцеление могли принести, что она беззвучно заплакала, слеза скатилась по её щеке, упала на землю. Следом и вторая упала, и третья. Она голову не опускала, смотрела в небо, а там неслось что-то под облаками и, плавно качаясь, спускалось всё ниже. Милава протянула руки и поймала вышитый платок. То от матушки её привет, поняла она и улыбнулась. Развернула платок, вскинула над головой.

– Помоги беду избыть, птица солнечная! – прошептала она. – Огонь твой целебный, ласковый, пусть победит огонь черный, злой, что всё живое губит.

Вышивка на платке вспыхнула, заиграла бликами, сполохами цветными. Народ ахнул, назад подался. А вверху уже полыхнуло меж облаками. Раздался гром небесный, и полоса у небокрая потемнела.

– Гроза идет, гроза идет! – закричали люди, ещё пока робко, не зная, радоваться или пока ещё не стоит.

Порыв ветра вырвал платок из рук Милавы, она смотрела, как несётся он по воздуху, и словно бы уже и не просто кусок ткани, а настоящая Жар-птица крыльями машет. И с каждым взмахом чище воздух становился, влагой повеяло. И вот на землю упала капля, уже не слезная, а дождевая.

Забарабанило по крышам, по головам, по плечам…

Народ стоял, задрав лица, ловили струи ртами, улыбались, хлопали друг друга по плечам, обнимались.

Стрижак рядом с Милавой встал, в глаза заглянул.

– Не сердишься ли на меня за невольный обман?

Она лишь головой качнула. На слова сил пока не было. Всё в ней трепетало от пережитого. Что-то мелькнуло перед ней, она протянула руки, на ладони плавно опустилось красно-золотое перо. Милава улыбнулась, прижала его к губам, и тут силы оставили её. Стрижак заметил, как качнулась его невеста, подхватил на руки.

– Милава! Княгиня наша! – кричали на площади. – Любо! Любо!

Стрижак понёс драгоценную ношу на княжий двор. По бокам тут же гридни выстроились, оттесняя народ, который князю и княгине новой в пояс кланялся и руки тянул, в надежде дотронуться.

Площадь пустела, мать князя и волхва ждали, пока все не разойдутся. Велезара с Беляной так и стояли, не зная, куда податься. Рядом топтался Лесь, да ещё Турила ждал от княгини указаний.

– Что с этими делать будем? Обман их дорого княжеству обойтись мог, – спросил.

Лесь вскинулся.

– Беляну не наказывайте, она не виновата, а мне она дорога стала.

Беляна на него с благодарностью посмотрела.

– Если не противен тебе, иди за меня, – предложил Лесь. – Хоть я не так богат, как князь, но в обиде не будешь.

Велезара за рукав дочь схватила, но та вырвалась.

– Матушка, хватит! Вашими советами чуть не погибла. Хочу своего счастья, не навязанного. Пойду замуж за Леся, хоть что делайте, а не остановите.

Они подбежала к парню, тот её под руку подхватил и повёл прочь.

– Может, её в святилище забрать, пусть там зло сотворённое избывает? – задумчиво спросила княгиня.

– Что? Служанкой стать? – голос Велезары визгливым стал от гнева. – Не бывать этому!

Она сунула руку в складки платья и вытащила яблоко, одно из тех, что в сумке Милавы нашла. Ничего, станет она молодой, пригожей, так не пропадет. Мир большой, а красивой женщине в любом краю рады будут. Велезара с вожделением посмотрела на золотистое яблочко и поднесла ко рту. Откусила, прожевала, снова откусила, лицо её перекосилось. Горечь заполнила рот, перехватило дыхание. Выплюнула она яблоко, ладонью рот закрыла и вскрикнула, увидев, что руки её, белые, потемнели, сморщились, покрылись старческими пятнами. И вот уже не статная женщина стоит на площади, а старуха согнутая годами, подслеповато на мир щурится.

– Видно, не всякому яблоко молодильное на пользу идёт, – шепнула княгиня волхве. – Что ж, дело наше сделано. Осталось за малым.

– Свадьбу справить? – улыбнулась в ответ Свентава.

Свадьбу справляли – на весь мир пир закатили. Милаву и Ставра славили во всех концах Семидола, хвалу пели. Кто там был, тот мед-пиво пил. Княгиня Милава с той поры самым хворым из своих ручек яблоки волшебные давала, и вернулась сила в род Доброславичей.

И жили князь с княгиней долго и счастливо.

***

Конец.