ГЛАВА 1: ОТВЕРГНУТАЯ СДОБА

[ Либерштадт. Парадный салон графини Ротшильд ]

Сухой, короткий треск разорвал духоту зала за мгновение до того, как Марта успела сделать вдох.

Шнур из крученого лионского шелка на спине лопнул у самого основания поясницы. Костяная пластина корсета, вырезанная из китового уса и обточенная по столичной мерке на три вершка уже ее естественного обхвата, спружинила и со всего размаха вонзилась острым краем Марте под ребра. Боль была злой. Плотный лиф платья из кремового атласа с глухим шорохом разошелся вдоль позвоночника, обнажая белую полотняную сорочку.

Марта замерла, сжав зубы и намертво зафиксировав плечи. Если шевельнуться — ткань поползет дальше, обнажая спину до лопаток на глазах у трех сотен гостей графини Ротшильд.

Воздух в парадном салоне висел горячим студнем. От трехярусных хрустальных люстр, в каждой из которых оплывали по полсотни восковых свечей, шел удушливый чад. Он смешивался с пылью свинцовых белил, густо положенных на лица придворных девиц, запахом пота под напудренными париками и дурманом амбры, которым столичная знать тщетно пыталась перебить немытость своих шелков.

— Mon dieu, вы слышали? — донесся справа дребезжащий смешок баронессы Веймар. Костяной веер из резной черепахи дрогнул возле ее усыпанного мушками носа. — Кажется, обшивка баржи дала течь. Я говорила модистке, что этот шелк не выдержит подобного напора.

— Тихо, Сесиль, — процедила графиня Ротшильд, не скрывая брезгливой усмешки на иссушенных губах. Ее собственное тело, стянутое в лиловый бархат, напоминало высохшую осиновую жердь. — Позвольте виконту довести дело до финала. Спектакль оплачен до последнего су.

Прямо перед Мартой, на расстоянии двух шагов, стоял виконт Джулиан Олфорд.

На нем был камзол цвета увядшей лаванды, расшитый серебряной канителью по бортам. На рукавах пенились драгоценные кружева из Мехельна — те самые, за которые Петер Клевер три месяца назад заплатил из собственной купеческой мошны восемьсот золотых талеров гильдии контрабандистов. Тонкие, сухие ноги виконта в шелковых чулках подрагивали от нетерпения, а красные наборные каблуки его туфель с золотыми пряжками нервно поскрипывали по натертому пчелиным воском паркету.

В узкой, унизанной бледными аквамаринами руке Джулиан держал лист пергамента с вислыми печатями королевского регистратора.

Брачный контракт.

— Мы довольно терпели это недоразумение, — произнес Джулиан. Его голос, жеманный, фальшивый и звонкий, разнесся по затихшему залу, ударившись о лепные карнизы с золочеными купидонами. — Светское общество проявило поистине христианское милосердие к вашему дому, фройляйн Клевер. Но всякому терпению положен предел. Род Олфордов ведет родословную от первых наместников короны, и мы не намерены пускать в фамильный склеп запах овечьего жира и суконных красилен.

Марта не шелохнулась. Острие китового уса продолжало врезаться в плоть, распарывая кожу под тонким полотном сорочки. Теплая струйка крови медленно поползла вниз, к поясу юбки, но Марта даже не моргнула.

— Контракт был подписан вашим батюшкой в здравом уме и при свидетелях магистрата, виконт, — ровно сказала она. Ее грудной, плотный голос прозвучал без единого надрыва, контрастируя с писклявой речью знати, как удар чугунного колокола с перезвоном серебряных погремушек. — Там стоит гербовая печать дома Олфорд и подпись его сиятельства графа.

— Мой батюшка был болен и введен в заблуждение корыстным плебеем! — взвизгнул Джулиан.

Он сделал шаг вперед и с театральным отвращением, держа пергамент двумя пальцами, словно дохлую крысу за хвост, швырнул документ под ноги Марте.

Свиток с глухим стуком ударился о наборное дерево паркета, взметнув крошечное облачко пудры, и развернулся у самых носков ее кожаных туфель.

По залу прокатилась волна злорадных смешков. Дамы прижимали надушенные платки к губам, кавалеры в атласных кюлотах переглядывались, подталкивая друг друга локтями.

— Бочка с золотом треснула по швам! — громко прошептал шевалье де Бриз, кривя тонкий, тронутый сифилитическими язвами рот. — Поглядите на ее плечи. Истинно базарная сдоба. На нее же страшно смотреть — налей ей помоев, и она пойдет мыть стойла. Ни грации, ни бледности. Мужицкое отродье в шелках от мадам Дюваль.

— Истинно так, шевалье, — вторила ему молодая графиня с чахоточным румянцем. — Джулиан совершил подвиг, отказавшись лечь в постель с этой тушей. Ее бедра шире, чем ворота ратуши.

Рядом с Мартой тяжело, с присвистом выдохнул воздух ее отец.

Петер Клевер стоял, опираясь обеими руками на трость с набалдашником из темного янтаря. На старике был надежный, сшитый на совесть темно-синий суконный сюртук с медными пуговицами — простая, добротная одежда честного старшины гильдии. Но сейчас его круглое, привыкшее к ветру и труду лицо было бледнее полотна. Губы посинели, толстые узловатые пальцы, знавшие вес шерсти и меру зерна, мелкой судорогой сжимали полированное дерево трости.

— Виконт... — прохрипел старик, и его голос сорвался. В уголках его рта выступила белая пена. — Как же так?.. Мы ведь выплатили... ваши карточные расписки в клубе Двух Мечей... Тридцать тысяч крон... Вы брали под залог складов на набережной...

— Расписки? — Джулиан искривил губы в снисходительной, ядовитой улыбке, обводя взглядом рукоплещущих гостей. — Это были добровольные приношения низшего сословия за право дышать одним воздухом с благородными господами, любезнейший Петер. А что до контракта... Читайте шестой параграф, если ваше неотесанное племя вообще обучено грамоте.

Марта опустила взгляд на развернутый лист. Ей не нужно было читать: она помнила каждую строчку, написанную мелким судейским почерком на латыни.

«В случае обнаружения телесного несоответствия, порочащего достоинство благородного дома жениха, равно как и при проявлении плебейского непотребства, контракт расторгается в одностороннем порядке с выплатой неустойки в размере пятидесяти тысяч золотых крон в пользу пострадавшей стороны».

Пятьдесят тысяч.

Это была не просто сумма. Это был полный, окончательный разорительный приговор. Это означало продажу с молотка всех шести ткацких мануфактур на реке Быстрой, конфискацию барж с шерстью, идущих из южных провинций, опись отцовского каменного дома на Рыночной площади и долговую тюрьму для старика. Джулиан не просто бросал ее. Он методично, расчетливо вырезал под корень торговый дом Клеверов, забирая все, что три поколения ее семьи собирали по золотному золотнику.

— У вас ровно двадцать четыре часа, чтобы внести золото в казначейство, старик, — пропел виконт, поправляя кружевное жабо. — В противном случае судебные приставы запечатают ваши амбары к полудню. А вашу... кхм, драгоценную сдобу можете забрать обратно в купеческий подвал. Либерштадт не принимает неотесанный жир за чистую монету.

Петер Клевер покачнулся. Трость выскользнула из его ослабевших пальцев и с сухим стуком покатилась по паркету. Старик схватился левой рукой за грудь, хватая ртом душный воздух, насыщенный пудрой и чужим презрением. Его колени подогнулись.

Марта среагировала мгновенно.

Превозмогая жгучую боль в рассеченном боку, не обращая внимания на треснувший по швам лиф, она шагнула вперед и перехватила отца под мышки. Вес старика был немалым, но Марта не знала столичной немощи. В ее жилах текла кровь здоровых, крепких людей. Она удержала отца на ногах, не позволив ему рухнуть на потеху напудренной черни, и плавно опустила его на край позолоченной кушетки у стены.

— Дыши, тятя, — шепнула она ему на ухо, прижимая свою ладонь к его ледяным, дрожащим пальцам. — Слышишь меня? Дыши ровно. Не смей помирать на глазах у этих клопов. Не дождутся.

Она выпрямилась.

Стыд, который обжег ее в первую секунду, когда лопнул шелк, сгорел без остатка. На его месте осталась лишь холодная, кристально чистая купеческая злость — та самая, с которой ее дед пересчитывал фальшивые гильдейские монеты перед тем, как швырнуть их в лицо мошеннику.

Боль в боку отступила на задний план. Марта медленно повернулась к Джулиану. Ее темные глаза сузились, превратившись в два куска полированного кремня.

— Вы говорите о благородстве, виконт Олфорд? — произнесла она.

Голос Марты был негромким, но в наступившей тишине салона он звенел, как клинок о наковальню. Гости, ожидавшие слез, мольбы или бабьей истерики, невольно подались назад.

— Я говорю о цифрах, — Марта сделала шаг к брошенному контракту, наступая носком туфли прямо на фамильный герб Олфордов, оттиснутый сургучом. — Вы требуете пятьдесят тысяч крон неустойки за оскорбленное достоинство. Прекрасно. Давайте сведем баланс прямо здесь, перед вашей благородной публикой.

Джулиан нахмурился, его подбородок нервно дернулся:

— Что за плебейские замашки... Стража салона, удалите эту...

— Молчать, — отрезала Марта с такой властной, сокрушительной силой, что виконт захлебнулся собственным словом. — Слушайте счет, благородные господа. Восемьсот талеров за кружева на рукавах господина виконта — счет лавки ван Дейка от десятого июня, оплачен моим отцом. Двенадцать тысяч крон — вексель за проигрыш в фараон графу Орловскому, погашен седьмого июля со счетов дома Клевер. Четыре тысячи за верховую кобылу андалузской породы, которую его сиятельство загнал на псовой охоте в августе. Семь тысяч — поставки тонкого сукна для ливрей его слуг, не оплаченные с позапрошлой осени. И тридцать тысяч — прямой долг по расписке за спасение родового замка Олфордов от аукциона!

Она сделала еще шаг, нависая над тщедушным виконтом. Ее высокая грудь ходила ходуном, шелк на спине разошелся еще шире, обнажая сильную, красивую линию позвоночника, но Марте было плевать.

— Итого — пятьдесят три тысячи восемьсот крон чистого долга, господин Олфорд, — отчеканила она, заглядывая в его бегающие, водянистые глаза. — За вычетом вашей выдуманной неустойки, ваш благородный дом должен моему отцу три тысячи восемьсот крон золотом. Срок возврата по векселям истекает через три дня. Вы — не дворянин, виконт. Вы — обыкновенный вор-карманник, нацепивший бабушкин парик и надушивший подмышки лавандовой водой.

Джулиан побагровел так, что пудра на его щеках пошла сухими трещинами.

— Дрянь! — взвизгнул он, срываясь на крик. Его рука метнулась к бедру, где на тонкой перевязи висела парадная шпага с эфесом из позолоченного серебра. — Ты смеешь лаять на меня в доме графини?! Стража! Взять ее за шиворот и вышвырнуть в навозную канаву! Живо!

Двое ливрейных лакеев с алебардами и начальник салонной стражи в кирасе шагнули вперед из полумрака галереи.

И в этот миг особняк содрогнулся.

Это был не звук шагов. Это был глухой, утробный удар, сотрясший вековые дубовые перекрытия здания. Хрустальные подвески на люстрах отозвались тонким, испуганным перезвоном. Вино в бокалах на фуршетных столах пошло круговой рябью.

С улицы, сквозь наглухо запертые двойные рамы, донесся тяжелый, леденящий душу хрип — словно в ночном тумане дышала гигантская кузнечная меха.

Следом раздался треск.

Парадные дубовые двери салона, украшенные золоченой лепниной и бронзовыми вензелями, не просто распахнулись — их вышибло внутрь. Массивная правая створка с грохотом сорвалась с верхнего кованого крюка и рухнула на паркет, взметнув фонтан полированных щепок и пыли. Левая створка с жалобным скрипом ударилась о мраморную колонну, оставив на белом камне глубокую вмятину.

В образовавшийся пролом хлынул ледяной, яростный сквозняк октябрьской ночи.

Он ворвался в душную залу, мгновенно задувая свечи в нижних канделябрах. Запах пудры, пота и амбры смело за долю секунды. На смену им пришел совсем другой дух: запах сырого базальта, промерзшего горного мха, селитры, дикого зверя и раскаленного озона, какой бывает в воздухе перед ударом молнии.

Дамы завизжали, роняя веера и бросаясь к противоположным стенам. Кавалеры попятились, сбивая столы с серебряной посудой. Блюда с перепелами и фазанами с грохотом полетели на пол, пачкая соусами драгоценные ковры.

В проеме дверей стоял исполин.

Марта инстинктивно шагнула назад, закрывая собой полуживого отца, и впилась взглядом в вошедшего.

Он был огромен. В дверном проеме, рассчитанном на столичных вельмож в высоких париках, этот человек казался выходцем из древних дочеловеческих времен. Его плечи, обтянутые тяжелым плащом из шкур черных горных волков, едва проходили между косяками. Плащ был скреплен на груди грубой железной фибулой в виде змея, кусающего собственный хвост. Под плащом темнела боевая бригантина из вываренной кожи и вороненой стали, на которой виднелись не парадные гербы, а глубокие зарубки от мечей и топоров.

Но страшнее всего было его лицо.

У него были тяжелые, рубленые черты лица горца, жесткая темная щетина на челюстях и прямой, хищный нос. Однако по левой скуле, спускаясь по мощной шее и скрываясь под воротом кольчуги, шла не человеческая кожа. Там тускло поблескивали ровные, плотно пригнанные пластины черной, маслянистой обсидиановой чешуи. Они отливали антрацитом в свете уцелевших свечей, двигаясь в такт дыханию исполина.

Его глаза — янтарные, с узкими, нечеловеческими вертикальными зрачками — медленно скользнули по залу.

Лорд Черного Пика. Корвин Вальдер.

В тишине, наступившей после грохота дверей, было слышно только, как с его волчьего плаща на паркет мерно падают тяжелые капли ледяной дождевой воды.

Каждый его шаг отдавался глухим гулом. Тяжелые сапоги из воловьей кожи, подбитые железом на носках и пятках, безжалостно крушили наборный паркет графини Ротшильд, оставляя за собой борозды колотого дерева и грязи.

Он не смотрел на стражников, которые застыли с алебардами наперевес, не смея шелохнуться от сковавшего их животного ужаса. Он не удостоил взглядом графиню, которая медленно оседала в обморок на руки своих камеристок.

Его янтарные зрачки скользнули по напудренным столичным девицам, судорожно вжимавшимся в стены, и его губы скривились в гримасе абсолютного, неприкрытого омерзения.

— Скелеты, — низко, рокочуще произнес Корвин. Голос его шел из самой глубины мощной грудной клетки, вибрируя в костях присутствующих. — Набитые ватой и мелом чучела.

И затем его взгляд остановился.

На Марте.

Корвин замер в пяти шагах от нее. Его ноздри дрогнули, жадно втягивая воздух. Он уловил запах крови из ее рассеченного бока, запах теплого льняного полотна ее сорочки и густой, живой аромат зрелой женской плоти, пробивавшийся сквозь дурноту столичных благовоний.

Его взгляд опустился на ее плечи — широкие, белые, свободные от уродливой худобы. На высокую, полную грудь, вздымающуюся от сдерживаемой ярости. На разорванный сзади лиф, сквозь который виднелась гладкая, крепкая спина, и на широкие, округлые бедра, созданные для того, чтобы носить тяжесть жизни и давать начало сильному потомству.

В янтарных глазах зверя вспыхнуло тяжелое, голодное пламя.

Марта не отвела взгляда. Ее подбородок оставался гордо приподнят, хотя сердце в груди колотилось о ребра, как пойманная птица. Она видела перед собой не сказочного монстра из столичных баек. Она видела мужчину — колоссального, опасного, первобытного, но сделанного из плоти, крови и стали, а не из лжи и кружев.

Корвин медленно перевел взгляд вниз, под ноги Марты. Там белел растоптанный свиток с королевскими печатями.

— Что это? — спросил он. Слово прозвучало коротко, как удар топора.

Джулиан Олфорд, оправившись от первого оцепенения, судорожно расправил плечи. Страх перед горным лордом боролся в нем с оскорбленным дворянским гонором и присутствием сотен свидетелей.

— Это внутреннее дело благородного собрания, милорд Вальдер! — Джулиан попытался придать голосу звонкость, но тот предательски сорвался на визг. — Вы вторглись в частный салон без приглашения! Здесь решается вопрос чести дома Олфордов и расторжения помолвки с этой... с этой неотесанной купеческой девкой! Она не соответствует стандартам благородного сословия!

Корвин даже не повернул головы в сторону виконта. Он продолжал смотреть на Марту.

— Ты, — обратился он прямо к ней. — Говори.

Марта сделала вдох, игнорируя протестующий хруст остатков корсета.

— Брачный контракт, милорд, — четко, без запинки произнесла она. — Виконт Олфорд разорвал его, сославшись на то, что мои бедра слишком широки, а происхождение недостаточно благородно для его рода. Неустойка по контракту — пятьдесят тысяч золотых крон. Он требует забрать заводы и дом моего отца.

Корвин издал звук, похожий на глухой рокот обвала в ущелье. Чешуйки на его шее шевельнулись, плотнее прижимаясь друг к другу.

— Пятьдесят тысяч? — переспросил он. — За то, чтобы отказаться от настоящей женщины в пользу этих сушеных вобл?

Он наконец повернулся к Джулиану. Виконт невольно отступил на шаг, наткнувшись спиной на перевернутый ломберный столик.

Корвин сунул руку в кожаный подсумок, висевший у него на поясе рядом с тяжелым боевым кинжалом.

Когда его ладонь появилась на свет, зал ахнул.

В его пальцах, покрытых жесткими мозолями и темной чешуей, лежали три массивных, неровных бруска. Это было не очищенное королевское золото с профилем монарха. Это были три самородных слитка из глубоких жил Черного Пика — тусклые, тяжелые, хранящие на себе следы базальтовой породы и ударов кайл.

Корвин небрежно разжал пальцы.

Слитки полетели вниз.

ГРОХОТ.

Первый слиток пробил наборный паркет, расколов дубовую плаху пополам. Второй и третий с чудовищной силой врубились в пол рядом с пергаментом контракта, проломив перекрытия до самой черновой балки. По полу побежали глубокие трещины.

— Здесь триста тысяч чистого веса, — глухо бросил Корвин, и его голос разнесся по мертвой тишине зала. — Неустойка покрыта шестикратно. С этой секунды контракт выкуплен Базальтовым Пределом. Все обязательства дома Клевер переходят ко мне. Вместе с товаром.

Слово «товар» хлестнуло Марту по самолюбию, но она сдержалась, глядя, как лицо Джулиана вытягивается от бессильной, слепой ярости. Виконт смотрел на золото, пробившее паркет, и его трясло мелкой дрожью. Он понимал, что проиграл: перед такой суммой меркли любые столичные законы. Но публичный позор перед всем цветом Либерштадта жег его каленым железом.

— Вы не имеете права! — взревел Джулиан, окончательно теряя рассудок от унижения. — Сословный кодекс запрещает передачу контракта без согласия невесты и благородного собрания! Вы дикарь! Горный выродок с чешуей вместо кожи! Я требую сатисфакции по праву дворянской чести!

С сухим металлическим шелестом виконт выхватил из ножен парадную шпагу. Тонкий, граненый клинок толедской стали сверкнул под люстрами, устремившись острием в незащищенное горло Корвина.

Дамы закричали. Петер Клевер на кушетке застонал, закрывая глаза руками.

Корвин даже не моргнул.

Его движение было настолько быстрым, что человеческий глаз едва успел его зафиксировать. Он не стал выхватывать оружие и не сделал шага назад.

Его правая рука метнулась вперед, рассекая воздух.

Пальцы Корвина — широкие, покрытые антрацитовыми пластинами обсидиановой брони — сомкнулись прямо на клинке шпаги в четырех вершках от острия.

Звука разрезаемой плоти не последовало. Раздался лишь скрежет стали о несокрушимый камень чешуи. Острая толедская сталь бессильно скользнула по черным пластинам, не оставив на них даже царапины.

Джулиан замер, вцепившись обеими руками в позолоченный эфес и упираясь каблуками в пол, пытаясь протолкнуть клинок дальше. На его лбу вздулись вены.

Корвин медленно, с ледяным спокойствием посмотрел на него сверху вниз.

— Щепка, — произнес лорд Черного Пика.

Его пальцы сжались.

Раздался сухой, визгливый звон, похожий на взрыв стекла. Закаленная сталь клинка смялась под нечеловеческой силой его хватки, как сухая соломинка. Корвин крутанул кисть — и лезвие шпаги с оглушительным треском лопнуло на три части.

Обломки со звоном посыпались на окровавленный паркет. В руках у дрожащего виконта остался лишь жалкий позолоченный эфес с торчащим огрызком стали в два пальца длиной.

Корвин сделал один короткий шаг вперед. Его свободная ладонь легла Джулиану на плечо. Не удар — простое, небрежное прикосновение.

Виконт сложился пополам, словно ему на спину рухнул могильный камень. Ноги Олфорда подкосились, и он с глухим стоном рухнул на колени, прямо в грязь, нанесенную сапогами горца, уткнувшись носом в расколотые обломки собственной шпаги.

— Живи, комар, — бросил Корвин, даже не глядя на корчащегося у его ног аристократа. — Твои долги перед этой женщиной я заберу позже. До последнего медяка.

Он развернулся к Марте.

Она стояла прямо перед ним. Расстояние между ними сократилось до полушага. Марта ощутила, как от его тела исходит волна сухого, плотного жара — словно перед ней распахнули дверцу гигантской доменной печи. Запах дикого зверя, хвои и грозового озона заполнил ее легкие, вытесняя остатки столичной отравы.

Она увидела свое отражение в его вертикальных янтарных зрачках: взлохмаченная, с пылающими щеками, в разорванном на спине платье, но с несокрушимым, ясным взглядом хозяйки.

— Ты идешь со мной, — не спросил, а приказал он.

— Мой отец, — Марта не сдвинулась с места, указав подбородком на кушетку, где сидел старик Клевер. — Его не тронут. Мои люди перевезут его на загородную мызу под охраной надежных приказчиков. И долги дома Клевер аннулированы. Зафиксируйте это слово, лорд Вальдер.

Уголок рта Корвина дрогнул. На его чешуйчатой щеке обозначилась хищная, довольная складка.

— Твоего старика не тронет ни одна столичная крыса, если ей дорога шкура, — прорычал он. — Мои сотники уже оцепили склады в гавани. Ни один тюк твоей шерсти не пропадет. Слово Вальдера тверже базальта. А теперь — хватит торгов.

Прежде чем Марта успела сделать хотя бы вдох, чтобы возразить, его руки метнулись к ней.

Одна тяжелая, мозолистая ладонь легла ей под лопатки, игнорируя впившийся китовый ус и мгновенно смяв остатки разорванного корсета. Вторая рука — непреклонная, как дубовый брус — подхватила ее под бедра, глубоко сминая мягкую, податливую плоть сквозь слои атласных юбок.

Одним мощным, слитным движением Корвин оторвал ее от пола.

Марта коротко выдохнула, инстинктивно вцепившись пальцами в его плечи. Под ее ладонями оказалась не ткань — жесткая шерсть волчьего плаща и кованые пластины бригантины. Ее округлые, тяжелые бедра плотно прижались к его каменному торсу. Ее грудь уперлась в его чешуйчатые ключицы.

Вес ее зрелого, налитого тела, за который ее травили в столичных гостиных, не значил для него ничего. Корвин держал ее так легко, словно нес охапку сухого льна.

— Корвин... — вырвалось у нее, когда он развернулся к выходу.

— Молчи, женщина, — хрипло бросил он, прижимая ее к себе еще крепче, так что она ощутила каждый бугор его железных мышц. — Ты наговорилась на год вперед. Теперь говорить буду я.

Он зашагал к выбитым дверям.

Гости в панике жались к стенам, давя друг друга в дверях смежных комнат, лишь бы не оказаться на пути чудовищного горного лорда. Ни один лакей, ни один стражник не посмел поднять оружие.

Корвин вынес Марту из разгромленного салона графини Ротшильд.

Они миновали широкую анфиладу комнат, где дрожали зеркала в позолоченных рамах, и вышли на парадную мраморную лестницу. Холодный сквозняк трепал подол ее платья, ледяные струи дождя уже хлестали в распахнутые настежь нижние двери парадного подъезда.

Отец остался позади, в безопасности, под защитой брошенного золота. Либерштадт остался позади — со своим ядом, своими долгами, напудренными париками и гнилыми зубами, прикрытыми шелком.

Корвин спустился по мраморным ступеням прямо под хлещущий ночной ливень.

Ледяная вода ударила Марте в лицо, мгновенно смывая остатки духоты, смывая столичную пыль и остужая горящие щеки. Но холода она не почувствовала: жар, исходивший от держащего ее мужчины, был сильнее любой непогоды. Его руки жгли ее сквозь мокрую ткань, пальцы сжимали бедра с властной, не знающей сомнений силой.

Посреди вымощенного булыжником двора особняка стоял дорожный поезд.

Никаких золоченых карет с гербами и бархатными подушками. Перед крыльцом высилась тяжелая, обитая листами кованого железа дормеза на высоких колесах с толстыми ободьями.

А в упряжи, вместо привычных столичных рысаков, стояли четыре твари, от одного вида которых либерштадтские кучера бежали без оглядки.

Горные виверны.

Костистые, покрытые темной чешуей туши с кожистыми, плотно прижатыми к бокам перепончатыми крыльями. Их пасти были закованы в тяжелые железные намордники с шипами, из-под которых вырывались струи серого, пахнущего серой пара. Звери хрипели, скребли мокрые камни кривыми когтями и косили налитыми кровью глазами на выходящего хозяина.

Вокруг повозки, не обращая внимания на ливень, застыли два десятка всадников в чешуйчатых полудоспехах и остроконечных железных шлемах. Лица горцев были суровы и недвижны, как скалы их родины.

Корвин подошел к дверце кареты, которую настежь распахнул коренастый мечник с глубоким шрамом через всю щеку.

Не опуская Марту на мокрую землю, лорд Черного Пика легко, одним движением забросил ее внутрь, прямо на кучу сваленных на сиденьях толстых медвежьих и оленьих шкур.

Она приземлилась на мягкий, пахнущий дымом мех, подбирая мокрые юбки и жадно хватая ртом холодный горный воздух, хлынувший в распахнутую дверь.

Корвин замер в проеме, положив тяжелую, чешуйчатую ладонь на железный косяк. Капли дождя стекали по его резким скулам, блестя на обсидиановых пластинах его брони. Его янтарный взгляд прожег ее насквозь, заставив Марту почувствовать себя нагой под тяжелыми шкурами.

Он повернул голову к своему начальнику конвоя и рявкнул так, что хриплые виверны в упряжи дружно присели на задние лапы:

— В карету! Поднять запоры! В Черном Пике мне нужна женщина, а не скелет в пудре!

Железная дверца захлопнулась с глухим, пушечным стуком. Снаружи с лязгом упал тяжелый дорожный засов.

Хлыст щелкнул по чешуйчатым крупам виверн. Твари взревели, выплевывая серный дым в ночное небо, кованые колеса с визгом провернулись на мокром булыжнике, и тяжелая повозка рванула вперед, унося отвергнутую купеческую дочь навстречу базальтовым утесам севера.