ГЛАВА 2: ДОРОГА НА ЧЕРНЫЙ ПИК

Кованый обод правого колеса с визгливым скрежетом сорвался в промоину, и тяжелая дормеза накренилась.

Марту швырнуло плечом на железную обшивку борта. Холодный металл отозвался сквозь тонкий шелк платья мгновенным, обжигающим уколом. Следом внутри корсета сместился обломок китового уса: острая пластина, и без того вспоровшая кожу над нижним левым ребром, вонзилась глубже, на полдюйма в живую плоть. Во рту стало солоновато-горько. Марта уперлась ладонями в сиденье, стиснула зубы так, что желваки окаменели, и не издала ни звука.

Карета выровнялась, скрипнув просмоленными рессорами толщиной в мужскую ладонь. Снаружи, за глухими дубовыми стенками, обитыми полосовым железом, свистел горный буран. Ветер бросал в крошечное слюдяное оконце горсти ледяной крупы, барабанил по крыше, завывал в ущельях, как голодный пес на цепи.

Подъем шел уже пятый час. Дорога на перевал Базальтового Предела не знала ни мощения, ни пологих спусков — только узкий серпантин, вырубленный прямо в слоистом сланце над пропастью. Каждый вершок пути отвоевывался с боем: железные колеса то буксовали на скользких наледях, то дробили мерзлый щебень. Снизу, сквозь щели в днище повозки, тянуло не конским навозом, а тяжелой гарью и едким серным паром. Виверны в упряжке хрипели, скребли когтями обледенелый камень и мерно, тяжело выбрасывали когтистые лапы, втягивая пятитонную дормезу все выше в облака.

Внутри кареты царил лютый, могильный холод.

Дыхание вырывалось из губ плотными белыми клубами, оседая инеем на железных шляпках болтов. Тонкие бальные туфли из светлой кожи, насквозь промокшие еще на крыльце графини Ротшильд, давно превратились в ледяные колодки. Пальцы ног одеревенели, потеряли чувствительность; от пяток к коленям поднималась ноющая, тупая ломота. Платье из кремового лионского атласа, разорванное на спине от лопаток до поясницы, болталось бесполезной тряпкой. Сквозь разошедшиеся швы ледяной сквозняк впивался в голую кожу спины тысячами мелких игл. Овечьи и медвежьи шкуры, сваленные на сиденье, были жесткими, промерзшими до основания и пахли старым жиром.

Напротив нее сидел Корвин Вальдер.

Он занимал почти все противоположное сиденье, уперев колени в борта повозки. Плащ из волчьих шкур был распахнут. Корвин сидел неподвижно, не держась за поручни, приноравливаясь к дикой дорожной качке с естественной сноровкой хищника. Глаза его были полуприкрыты, но Марта знала: он не спит. Каждую выбоину, каждый взмах кожистых крыльев виверн за тонкой переборкой он встречал еле заметным движением челюстей.

От него шел жар.

Не человеческое тепло согретого постелью тела, а сухой, густой, печной зной, какой исходит от горна, когда в него вдувают воздух кожаными мехами. Воздух вокруг Корвина дрожал. Металл его боевой бригантины был теплым; снежинки, залетавшие в щели дверцы, таяли на лету, не долетая до его коленей. Обсидиановые пластины чешуи на его шее и скулах подрагивали в полумраке, отливая маслянистым антрацитовым блеском.

Марта смотрела на его руки. Пальцы — тяжелые, узловатые, с короткой темной чешуей вместо волос на костяшках — лежали на ножнах полуторного меча. На указательном пальце темнел рубец от смятой шпаги виконта Джулиана.

Дрожь пробила ее тело с новой силой. Зубы мелко, предательски стукнули.

Марта подобрала под себя занемевшие ноги, расправила плечи и заставила себя выпрямиться, несмотря на то, что китовый ус при каждом вдохе скреб по ребру. Унижения в карете не будет. С нее хватило бального зала.

— Лорд Вальдер, — произнесла она.

Голос прозвучал хрипло, но твердо. Слово упало в тишину повозки веско, как медная монета на дубовый прилавок.

Корвин медленно поднял веки. Вертикальные янтарные зрачки скользнули по ее лицу, задержались на посиневших губах и опустились к открытой полоске кожи на ключицах, покрытой гусиной кожей.

Он ничего не ответил. Лишь мерное хрипение виверн за стеной нарушало тишину.

— Если мы разобьемся в этом ущелье, триста тысяч крон самородным золотом пропадут впустую, — продолжила Марта, глядя ему прямо в переносицу. — В купеческих книгах такой расход списывают по графе безумия приказчика.

Уголок рта Корвина едва заметно дернулся. Чешуйки на скуле дрогнули.

— Виверны не падают, — пророкотал он. Голос вибрировал в досках сиденья. — У них когти глубже, чем ущелье. Они чуют во мне зверя. Повинуются древней крови.

— Рада за ваших тварей, — Марта даже не моргнула. — Но я из плоти и костей. И прежде чем мы доберемся до ваших базальтовых нор, я намерена знать баланс сделки. На каких правах дочь Петера Клевера въезжает в Черный Пик?

Корвин подался вперед. Расстояние между ними сократилось до локтя. Волна тяжелого, сухого жара ударила Марте в лицо, отогревая застывшие щеки, но вместе с жаром пришел тяжелый запах зверя, пороха и горного кремня. Он навис над ней, уперев чешуйчатые кулаки в колени.

— Ты много говоришь для бабы, которую час назад швырнули в повозку, как мешок с бракованной шерстью, — бросил он, сузив янтарные глаза.

— Меня никто не швырял, милорд. Меня выкупили, — Марта выдержала его взгляд, не дрогнув ни единым мускулом лица. — Вы отдали за меня сумму, на которую можно нанять полк швейцарских копейщиков с полным обозом и пушками на два года осады. Купцы не выбрасывают триста центнеров золота ради забавы. За такие деньги покупают провинции или жизнь монархов. Поэтому я спрашиваю прямо: я пленница для торга с магистратом? Наложница для гарнизонных утех? Или заложница за отцовские долги?

Корвин молчал несколько долгих секунд. Его взгляд впился в ее лицо с тяжелым, оценивающим вниманием. Он разглядывал ее не так, как столичные щеголи, выискивавшие изъяны в посадке корсета или бледности кожи. Он смотрел, как кузнец смотрит на крицу сырого железа: проверяя на скрытые каверны, на прочность руды, на способность держать закалку.

— Пленников везут в цепях за повозкой, — наконец сказал он, и каждое слово звучало тяжело и сухо. — В гарнизоне Черного Пика три сотни головорезов. Если бы мне нужна была девка для постели, я взял бы любую из предместий за полталера на ночь.

— Тогда кто я?

Корвин протянул руку. Медленно, давая ей время отшатнуться. Марта осталась на месте.

Его пальцы — шершавые, горячие, как раскаленный булыжник из костра, — легли ей на подбородок. Когти слегка коснулись нежной кожи возле нижней губы, но не поцарапали ее. Хватка была железной: он повернул ее лицо к слабому свету слюдяного окошка.

— У меня в замке гниет зерно в нижних амбарах, — произнес Корвин, понизив голос до глухого рыка. — Челядь ворует окорока бочками. Управляющий спит с ключницей, пока в казармах караульные делят мерзлую брюкву и точат ножи на моих сотников. Мне не нужна столичная кукла, Марта. Кукла сдохнет на Пике через три дня от первого же сквозняка или повесится от страха перед чешуей. Мне нужна хозяйка.

Его большой палец с нажимом провел по ее нижней губе, ощущая ее сухость и холод.

— Баба с железным хребтом, — добавил он, и в глубине его зрачков полыхнуло темное пламя. — Которая умеет считать медяки, держать в кулаке воров и не падать в обморок, когда на пороге режут глотки. Твой отец держал гильдию двадцать лет. Ты вела его книги. Я видел, как ты смотрела на виконта. Ты не плакала. Ты считала его долги.

— Я купеческая дочь, — Марта не отвела глаз, хотя его раскаленный палец жег кожу почти до боли. — Для слез нет отдельной графы в приходной книге. От них только чернила расплываются.

Корвин коротко усмехнулся. Звук был похож на хруст ломающихся костей. Он убрал руку, оставив на ее подбородке пылающий след, но не отодвинулся назад.

— Контракт выкуплен полностью. По горному праву ты принадлежишь Черному Пику. До последнего волоса, до последнего удара сердца. Будешь варить кашу гарнизону, пересчитывать порох и спать в моей постели. Назовешь это наложницей — твое дело. Но ключи от кладовых будут у тебя на поясе. А тот, кто посмеет взять без спросу хоть золотник муки из твоих закромов, повиснет на зубцах башни до заката.

Марта сжала челюсти и перевела дух. Ее взгляд упал на черные чешуйки на его шее, отливавшие маслянистым блеском.

— А вы сами, милорд? — тихо спросила она. — Ваши виверны повинуются вашей крови. Что это за кровь? В столице болтают о проклятии дикарей.

Лицо Корвина ожесточилось, черты словно застыли в базальте.

— В столице болтают евнухи, боящиеся собственной тени, — прорычал он. — Чешуя на моих плечах — лишь верхушка айсберга. В роду Вальдеров испокон веков течет кровь Истинного Горного Дракона. Древние предки могли переламывать плоть и кости, обращаясь в четырехсаженного крылатого исполина, изрыгающего расплавленную лаву. Но за полный оборот древний огонь берет страшную дань: человеческий разум в теле зверя сгорает дотла.

Он подался еще ближе, и Марта ощутила, как по спине пробежал настоящий мороз:

— Мой дед обернулся в последней битве на перевале — и уже не вернулся к людям. Он обезумел, забыл собственное имя и сорвался в бездну рудника. Мой отец перед смертью перестал узнавать сыновей: чешуя пожирала его плоть, пламя выжигало мозг. Я дал себе клятву: дракон во мне закован в железные цепи. Я сражаюсь мечом и сталью, держа зверя на привязи. Если я когда-нибудь сломаю эти цепи и обернусь целиком — назад дороги не будет. Ни для меня, ни для тех, кто рядом.

Марта молчала, потрясенная леденящей правдой его слов. Перед ней был не просто сильный воин с необычной кожей. Перед ней сидел человек, несущий внутри себя дремлющий вулкан, готовый в любую секунду сжечь его собственную душу.

— Расклад ясен, — наконец выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я приму ключи, лорд Вальдер. Но сначала мы должны доехать. А в этом гробу температура ниже, чем в отцовском леднике для осетров.

Корвин посмотрел на ее плечи, с которых сползали остатки шелка, на тонкие, дрожащие пальцы, спрятанные в подоле.

Не говоря ни слова, он перехватил край тяжелого волчьего плаща, сорвал его с собственных плеч одним движением и бросил через проход.

Шкуры обрушились на Марту тяжелой, плотной массой. Они пахли дымом, морозной хвоей и его сухим печным жаром. Плащ был прогрет насквозь: тепло, накопленное волчьей шерстью от его тела, хлынуло на ее ледяную кожу благодатной, спасительной волной. Марта торопливо завернулась в мех до самого подбородка, чувствуя, как отступают судороги в окоченевших суставах.

Корвин остался в одной кожаной бригантине. Холод за окном, казалось, не существовал для него вовсе. Он откинулся на спинку сиденья, снова прикрыл глаза и замер, превратившись в базальтовое изваяние.

Дормеза скрипела, взбираясь все круче.

Они достигли перевала заполночь, когда луна пробила рваные тучи, залив ущелье мертвенным сизым светом.

Карета с глухим грохотом вкатилась под бревенчатые своды ворот и замерла. Виверны издали протяжный, клокочущий рев, заскребли когтями по настилу, выплевывая клочья серого дыма в морозную тьму.

Снаружи раздался лай своры тяжелых псов — низкий, хриплый, захлебывающийся. Загремели железные цепи, захлопали дубовые двери.

— Стой, кто прет! — донесся грубый окрик, усиленный эхом каменного двора. — Опустить рогатки! Факелы к мордам!

— Заткнись, Бран, — рявкнул голос сотника с козел. — Открывай загон, пока хозяин тебе кишки на кулак не намотал.

Лай мгновенно перешел в испуганный скулеж. Лязгнули засовы. Дверца кареты распахнулась снаружи. Внутрь ворвался воздух перевала — разреженный, колючий, пахнущий мерзлым навозом, жареной бараниной и едким торфяным дымом.

Постоялый двор «Слепой гриф» был не придорожным трактиром для купцов, а настоящей крепостью. Сложенный из циклопических базальтовых глыб, он намертво врос в расселину скалы, перекрывая единственный проход через перевал. Бревенчатый частокол по верху стены был утыкан железными шипами; на сторожевой вышке мерцал костер в чугунной корзине.

Корвин вышел первым. Он даже не нагнулся, шагая в проем, и спрыгнул на обледенелый настил двора без единого звука, несмотря на свой вес.

— Лошадей в теплый хлев, — бросил он подбежавшему мужику в засаленном овчинном тулупе. — Вивернам — по полутуше мерзлой конины. Воды не давать, пока не остынут.

— Слушаюсь, ваша светлость, все сделаем, сию минуту! — забормотал трактирщик, сутулясь и пряча руки в рукава. Это был плечистый, рябой горец с бельмом на левом глазу и сломанным носом. — Комнату на верхнем ярусе протопили, бараний бок на вертеле доходит...

Корвин повернулся к карете и протянул руку внутрь:

— Вылезай.

Марта с трудом выбралась из-под вороха шкур. Ноги слушались плохо; ступни кололо тысячами раскаленных игл, когда в них возвращалась кровь. Она запахнула волчий плащ плотнее, перехватила подол изодранного атласного платья и шагнула к выходу.

Ее каблук скользнул по обледенелой подножке. Марта качнулась, готовая рухнуть лицом в промерзшую жижу двора, но Корвин сгреб ее поперек талии одной рукой, оторвал от дормезы и поставил на настил так твердо, словно вбил сваю.

Она покачнулась от резкой боли в ребрах, но удержала равновесие.

Во дворе стояли десятка полтора людей. Это были воины гарнизона и караванщики, застрявшие на перевале из-за бурана. Все в грубых кожаных куртках с железными бляхами, в нечесаных тулупах, с топорами и широкими тесаками на поясах. Они жались к коновязям, настороженно разглядывая новоприбывших.

Когда факельный свет упал на Марту, по рядам пробежал глухой шепоток.

Она выглядела чудовищно нелепо среди этой каменной, пропахшей дегтем глуши: дорогая столичная ткань, испачканная грязью, растрепанные каштановые волосы, тяжелый волчий плащ лорда на плечах и светлое, округлое лицо с широкими купеческими скулами.

— Глянь-ка, — процедил один из караванщиков, сплевывая сквозь редкие зубы под ноги. — Хозяин из Либерштадта бабу приволок. Шелковую. Смотри, какая гладкая, чисто телка ярмарочная.

— Цыц, дурень, — оборвал его сосед, косясь на исполинскую фигуру Вальдера. — Шею свернет — глазом не моргнет.

Марта не опустила глаз. Она медленно обвела взглядом двор, отмечая каждую деталь хозяйским, придирчивым взглядом: под навесом с сеном протекала крыша, тюки прели; у колодца намерзла опасная ледяная шапка, которую никто не потрудился сбить пешней; железные петли на воротах амбара скрипели от ржавчины — смазки они не видели с прошлой осени. Запущенность. Бесхозяйственность. Чистый убыток на каждом шагу.

Корвин не стал тратить время на приветствия. Он подтолкнул Марту ладонью между лопаток, направляя к низкой дубовой двери трактира.

— Внутрь. Живо.

Общий зал «Слепого грифа» встретил их низким гулом десятков голосов, духотой и чадом. В огромном очаге из дикого камня горел смолистый торф вперемешку с сосновыми пнями. На железном вертеле шипел и истекал прозрачным жиром бараний бок, капли с шипением падали на раскаленные угли, наполняя воздух густым, мясным духом. За длинными нестругаными столами сидели наемники, возницы и охотники. Пахло кислым элем, мокрой псиной, чесноком и немытыми телами. На полу валялись обглоданные кости, вокруг которых лениво огрызались две огромные горные овчарки.

При появлении Корвина шум смолк.

Кружки застыли на полпути ко ртам. Наемники подобрали ноги, пряча взгляды. Два мечника у очага торопливо освободили лавку, вытирая рукавами пролитое пиво.

— Комнату, — бросил Корвин трактирщику, не сбавляя шага. — И еду наверх. Баранину, хлеб, кувшин подогретого вина с перцем. Шевелись, Дитмар.

— Сию минуту, ваша светлость, девочка уже несет свечи! — засуетился хозяин, кланяясь почти до пояса.

Они поднялись по скрипучей лестнице на второй ярус, под самую кровлю. Деревянные ступени прогибались под тяжелыми сапогами лорда; Марта шла следом, с каждым шагом чувствуя, как разорванный корсет превращается в орудие пытки. Спина горела, ткань сорочки прилипла к рассеченной коже, ребра ныли при каждом движении груди.

Комната под крышей оказалась крошечной каморкой.

Низкий скошенный потолок из грубых досок, узкое слуховое окно с железным засовом, сквозь щели которого свистел ветер. Из мебели — тяжелый табурет, колченогий стол и широкое ложе, застеленное соломенным тюфяком и грубым шерстяным одеялом в серую клетку. В углу чадил крошечный железный таганок с тлеющими углями, от которого тепла было не больше, чем от пригоршни золы.

Дверь за ними захлопнулась, отрезая гул нижнего зала.

Марта сбросила волчий плащ на табурет. Без тяжелого меха холод каморки мгновенно схватил ее за плечи. Она подошла к столу, уперлась в него руками и перевела дух, пытаясь справиться с дурнотой.

Нужно было снять корсет. Немедленно.

Ее пальцы, все еще полузанемевшие от дорожного холода, метнулись за спину. Она попыталась нащупать узел шелкового шнура на пояснице, но крученые лионские нити затянулись в мертвую, обледеневшую петлю, намертво схваченную запекшейся кровью. Ногти соскальзывали. Острый край китового уса при каждом движении рук вонзался в мясо, выбивая искры из глаз.

Марта дернула шнур изо всех сил.

Ткань натянулась, сдавив ребра с такой силой, что дыхание перехватило. Из горла вырвался сдавленный, хриплый звук боли.

Корвин, задвигавший дубовый засов на двери, замер.

Он медленно повернулся. В тусклом желтом свете единственной сальной свечи его лицо казалось высеченным из камня. Взгляд скользнул по ее побелевшим губам, по рукам, судорожно вывернутым за спину, и по темному пятну, проступившему сквозь сорочку на ее боку.

— Стой, — приказал он.

Он шагнул к ней. Два широких, неслышных шага.

— Я сама, — сквозь зубы бросила Марта, отступая на полвершка к стене. — Просто... шнур затянулся. Дайте мне шпильку или гребень.

Корвин не стал спорить. Он просто подошел вплотную, нависая над ней, заслоняя свет свечи. Запах его печного жара снова окутал ее, вытесняя холод сквозняка.

— Повернись спиной, — голос звучал нетерпеливо и глухо.

— Лорд Вальдер...

— Спиной, женщина. Живо.

В его тоне было нечто такое, что заставило Марту подчиниться. Она сделала пол-оборота, упершись ладонями в неструганый край подоконника. Плечи ее мелко дрожали от холода и напряжения.

Она услышала тихий, шелестящий звук: сталь выходила из ножен.

Краем глаза Марта успела заметить лезвие — тяжелый горный охотничий нож с широким обухом и прямым скосом острия. Металл был темным, маслянистым, с едва заметными волнами слоистой ковки.

Она инстинктивно втянула голову в плечи.

— Не дергайся, — рыкнул Корвин ей в затылок.

Его левая рука — широкая, тяжелая, как чугунная наковальня, — легла ей на правое плечо, прижимая к подоконнику, фиксируя намертво. Пальцы впились в плоть, не оставляя возможности шевельнуться.

Острие ножа коснулось основания ее шеи.

Холодная сталь обожгла кожу. Секунду нож не двигался. Затем Корвин повел кистью вниз.

Одно ровное, мощное, безостановочное движение.

Острейшее лезвие вспарывало шелковые шнуры, слои атласа, подкладку из грубого льна и костяные пластины китового уса так легко, словно это была паутина. Раздался сухой, трескучий звук раздираемой ткани, похожий на треск ломающегося наста под копытами. Пластины корсета с громкими щелчками лопались пополам, освобождая сдавленное тело.

Нож дошел до самого крестца и замер, не оцарапав кожу ни на волосок.

Остатки корсета с глухим шорохом распались надвое и бессильно повисли на бедрах.

Марта сделала вдох.

Первый полный, глубокий, ничем не стесненный вдох за последние двенадцать часов. Ее легкие расправились, ребра разошлись в стороны. Воздух хлынул в грудь ледяной, опьяняющей струей, от которой закружилась голова. Боль в рассеченном боку вспыхнула с новой силой — кровь хлынула в освобожденные сосуды, пульсируя и согревая застывшие ткани.

Она качнулась вперед, опершись на локти, и закрыла глаза.

Нож с сухим стуком вонзился в подоконник рядом с ее ладонью, войдя в вековое дерево на три пальца.

А затем Марта почувствовала его руки.

Корвин не отошел. Он сбросил разорванный лиф вниз, на пол, и его ладони легли прямо на ее обнаженные бока.

Прикосновение было ошеломляющим.

Его руки были раскаленными. Кожа ладоней — шершавая от мозолей, с жесткими полосками чешуи у запястий — обожгла ее озябшую, покрытую мурашками плоть. Он не гладил ее. Он держал ее: широко расставив пальцы, накрывая ладонями переход от талии к крутым, тяжелым бедрам.

Марта вздрогнула, попыталась инстинктивно свести лопатки, прикрыться, отстраниться к стене, но его пальцы сжались. Они глубоко вдавились в податливую, мягкую плоть ее боков, удерживая на месте.

— Стой прямо, — хрипло приказал он. Его дыхание обожгло ее голое плечо.

— Пустите... — выдохнула Марта. Ее щеки залила краска, горячая и злая. — Вы распороли платье. Я могу одеться сама.

— Молчи.

Корвин медленно провел ладонями вверх, вдоль ее ребер. Его пальцы безошибочно нащупали кровоточащую рану от китового уса. Он нажал на край рассеченной кожи — не больно, но властно, заставляя ее ощутить границы собственного тела.

— Дрянь, — прорычал он. В голосе сквозило бешенство, но бешенство это было направлено не на нее. — Столичные выродки. Сжимать живую женщину в деревянные колодки, пока кишки не лопнут. Зачем? Чтобы походить на сушеных покойников?

Его руки опустились ниже. Большие пальцы легли на ямочки над ее крестцом, а ладони плотно, тяжело накрыли верхнюю часть ее бедер. Он сминал ее плоть с той жадной, ненасытной уверенностью хозяина, с какой берут в руки спелый, налитый соком плод. Под его пальцами была не натянутая на ребра кожа столичных графинь. Там было зрелое, мягкое, глубокое женское тело — складки на талии, округлость бедер, способных выносить сильного ребенка, тепло живой, не знающей голода плоти.

— Корвин... — ее голос дрогнул, потеряв купеческую строгость.

Внутри, в самом низу живота, скрутился тяжелый, незнакомый узел. От его раскаленных ладоней по спине вверх побежали мурашки, но это был уже не холод. Это был озноб другого рода. Жар его тела проникал сквозь кожу, растворяя остатки дорожной усталости.

Корвин развернул ее к себе.

Резко. Без предупреждения.

Марта оказалась лицом к его груди. Ее сорочка висела на одном плече, левая грудь — тяжелая, белая, с темно-розовым, отвердевшим от прохлады соском — была полностью обнажена. Пышная плоть вздымалась от частого, сбитого дыхания.

Марта вскинула руки, пытаясь прикрыть наготу локтями, но Корвин перехватил ее запястья одной рукой и завел их ей за спину. Железная хватка сомкнулась вокруг ее тонких костей, не причиняя боли, но лишая всякой возможности сопротивляться.

Его вторая рука легла ей под грудь, поддерживая, взвешивая ее тяжесть на своей ладони.

Янтарные глаза Корвина потемнели. Вертикальные зрачки расширились почти на всю радужку. Чешуйки на его шее поднялись дыбом, издавая сухой, едва слышный шелест.

— Смотри на меня, — потребовал он.

Марта подняла голову. Ее темные глаза встретились с его звериным, горящим взглядом. В каморке стало нечем дышать. Запах его пота, селитры и раскаленного базальта заполнил все пространство между ними.

— В Черном Пике ты больше не наденешь эту дрянь, — произнес он, и каждое слово впечатывалось в ее сознание, как клеймо на железе. — Никаких корсетов. Никаких шнуровок. Мне не нужны синяки на твоих ребрах. Мне нужно твое тело — таким, какое оно есть. Мягким. Теплым. Живым.

Его большой палец скользнул вверх, очертив ареолу ее обнаженной груди, и с легким нажимом сжал твердый сосок.

Марта судорожно выдохнула сквозь сжатые губы. Тело предательски отозвалось на грубую ласку: волна тягучего, липкого жара ударила в пах, бедра напряглись. Она ненавидела свою слабость, но не могла отрицать: этот зверь видел в ней то, что Либерштадт пытался растоптать и уничтожить. Он желал ее веса, ее форм, ее спелости.

— Я не игрушка для ваших забав, лорд Вальдер, — выдавила она, пытаясь вернуть голосу твердость, хотя ее соски горели под его пальцами. — Я хозяйка вашего замка. Вы сами это сказали.

Корвин оскалился, обнажив острые белые клыки.

— Одно другому не мешает, женщина, — хрипло бросил он. — Хозяйка на кухне. И моя баба в постели. Привыкай к обоим званиям.

Он разжал пальцы на ее запястьях.

Марта не отступила. Она осталась стоять перед ним, расправив плечи, не пытаясь больше прикрывать нагую грудь. Если он хотел видеть в ней силу — она покажет силу.

— Я привыкну, — сказала она, глядя ему в глаза. — Но цену за каждый синяк я впишу в отдельный гроссбух. И поверьте, милорд, расплачиваться придется вам.

В янтарных глазах лорда мелькнуло нечто, похожее на уважение. Темное, хищное, но искреннее.

Он развернулся к табурету, подхватил тяжелый волчий плащ и одним широким движением набросил его ей на плечи. Мех укутал ее наготу до самых щиколоток, скрывая тело от сквозняка, но не остужая разгоревшегося внутри пламени.

— Ешь, когда принесут барана, — бросил он, шагая к выходу. — Нам еще четыре часа пути до рассвета. Черный Пик не ждет тех, кто...

Договорить он не успел.

Снизу, из общего зала постоялого двора, донесся оглушительный грохот.

Звук рухнувшего дубового стола, звон разлетающейся глиняной посуды и визгливый, яростный крик разорвали тишину ночи. Следом загрохотали тяжелые сапоги по лестнице, и во дворе залаяли овчарки, срываясь на визгливый вой.

— Пожар! — заорал кто-то дурным голосом снизу. — Руби засовы! Загоняй коней!

Раздался сухой, визгливый лязг обнажаемой стали и треск выламываемой двери.

— На конюшню! — орал чужой, пьяный голос с южным акцентом. — Забирай горных жеребцов, пока хозяин с девкой кувыркается! Шевелись, сволочи, руби конюха!

Корвин замер у двери.

Вся ленивая расслабленность слетела с него за долю секунды. Мышцы его спины вздулись под кожей, обсидиановые пластины чешуи на шее и плечах мгновенно встали на дыбы, наливаясь тяжелым, смоляным блеском. Янтарные зрачки сузились в две тончайшие черные щели.

Он не стал вытаскивать охотничий нож из подоконника.

Его рука опустилась на рукоять полуторного меча у пояса. Клинок вышел из ножен с протяжным, поющим шелестом, озарив каморку холодным блеском закаленной горной стали.

Корвин повернул голову к Марте. В его взгляде больше не было похоти. Там был только зверь, готовый рвать глотки.

— Сиди здесь, — приказал он, и этот рык заставил пламя свечи метнуться к стене. — Задвинь засов, как только я выйду. Если кто-то сунется в окно — бери нож из подоконника и бей в горло.

Он рванул дверь на себя и шагнул в темный коридор, навстречу лязгу мечей и предсмертным крикам людей.