ГЛАВА 3: ПРАВО ЗВЕРЯ

Рассвет над ущельем Черного Пика не принес солнца. Небо лишь посветлело, сменив угольную тьму на цвет мокрого свинца.

Тяжелая дормеза преодолела последний подъем и со скрежетом втянулась под своды внешнего барбакана. Здесь скала и крепость сливались воедино: циклопические базальтовые блоки нижнего яруса были врублены прямо в гранитное тело горы. Нависшие над въездом надвратные башни казались продолжением отвесных утесов, уходящих вершинами в рваные, низкие тучи.

В узких бойницах чадили железные корзины со смоляными факелами. Черный, жирный дым стелился по мерзлому камню, смешиваясь с запахом конского пота, сырой штукатурки и серы, бившей из трещин в глубоких расселинах.

Колеса повозки глухо прокатились по опущенному подъемному мосту, обитому полосовым железом, и замерли на плитах внутреннего замкового двора.

Снаружи хлопнула дверца, послышались отрывистые команды начальника караула и лязг опускаемых решеток. Марта поправила на плечах тяжелый волчий плащ. Ночная потасовка на постоялом дворе закончилась быстро и страшно: Корвин вернулся в каморку меньше чем через десять минут, со свежими каплями чужой темной крови на лезвии меча и без единого слова приказал садиться в карету. За все оставшиеся часы пути он не произнес ни звука, но исходящий от него жар стал еще суше и плотнее.

Железный засов на дверце дормезы лязгнул, и створка распахнулась.

Холодный, разреженный горный воздух ударил в лицо, заставив кожу сжаться. Корвин уже стоял на плитах двора, протягивая ей раскрытую ладонь. Пальцы его были перепачканы гарью и дорожной грязью, но хватка оставалась непоколебимой.

Марта оперлась о его руку и шагнула вниз. Подошвы ее тонких, испорченных туфель коснулись мокрого базальта. Ноги отозвались тупой болью после долгой неподвижности, но она выпрямила спину, натянув края шкур на разорванный лиф платья, и огляделась.

Двор был пуст и суров. Ни клумб, ни мраморных статуй, ни выметенных дорожек, привычных для столичных особняков. Только серый колотый камень, коновязи из мореного дуба, груды колотых дров под навесами и ряды тяжелых бочек со смолой, расставленных вдоль крепостных стен.

У подножия широкой каменной лестницы, ведущей в донжон, их ждали двое.

Впереди стоял пожилой мужчина в суконном камзоле мышиного цвета, подпоясанном ремнем с тяжелой связкой железных ключей. Его худое, желчное лицо с глубокими носогубными складками кривилось в кислой, натянутой мине. Длинные, цепкие пальцы теребили медный перстень с печатью замковой канцелярии. Это был Дитмар — управляющий, о котором Корвин говорил в карете.

Чуть позади него застыла грузная женщина в глухом черном платье из грубой камвольной шерсти с высоким крахмальным воротником, стягивавшим ее морщинистую шею, как железный ошейник. Ее седые волосы были туго зачесаны под белый полотняный чепец. Маленькие, водянистые глаза фрау Хедвиг сканировали Марту с тем неприкрытым бабьим высокомерием, с каким старые экономки встречают чужих девок, привезенных хозяином из дальних походов.

— С благополучным возвращением, милорд, — проскрипел Дитмар, слегка наклоняя лысеющую голову, но не сгибая спины. — Мы не ждали вашей милости до конца недели. Курьер из Либерштадта привез депешу от королевского казначея касательно...

Управляющий осекся, переведя взгляд на Марту. Его глаза сузились, скользнув по ее растрепанным каштановым волосам, по испачканному подолу кремового атласа, выглядывавшему из-под шкур, и по широким, округлым бедрам.

— Казначей подождет, — отрезал Корвин, не замедляя шага.

Фрау Хедвиг сделала полшага вперед, преграждая путь к нижним ступеням лестницы. Ее костлявые руки сжались на фартуке.

— Милорд, — голос экономки звучал сухо и скрипуче, как несмазанная тележная ось. — Если эта... особа прибыла с обозом, для челяди и прачек отведены каморки в старой восточной башне. Там есть свободный тюфяк с соломой. Я велю истопить очаг внизу, чтобы городская гостья не мешала господским покоям своим... присутствием.

Марта замерла на месте. Холодный воздух обжег легкие. Она узнала этот тон. В Либерштадте так говорили приказчики в модных лавках, когда на порог ступала крестьянка с корзиной яиц: смесь брезгливости, сословного превосходства и уверенности в собственной безнаказанности.

Она хотела шагнуть вперед и назвать цену каждого тюфяка в этой каменной норе, но Корвин опередил ее.

Он не стал повышать голос. Он просто подошел к экономке вплотную. Огромная тень лорда накрыла старуху целиком, заставив ту невольно вжать голову в жесткий крахмальный воротник.

— Хедвиг, — произнес Корвин. Низкий, рокочущий звук вибрировал в каменных плитах под их ногами. — Повтори.

Старуха побледнела. Ее водянистые глаза испуганно метнулись к его лицу, где под левым глазом медленно приподнимались и опускались пластины черной обсидиановой чешуи.

— Я... я лишь заботилась о порядке, милорд... — пролепетала она, теряя спесь. — В замке не принято...

— В замке принято то, что я считаю законом, — Корвин повернул голову к застывшему Дитмару. — Ключи.

Управляющий дернулся, словно его стегнули кнутом:

— Что, милорд?..

— Связку. Сюда. Живо, пока я не оторвал ее вместе с твоим поясом и требухой.

Дитмар торопливо, дрожащими пальцами расстегнул железную пряжку и протянул тяжелое кольцо с ключами от замковых кладовых, винных погребов, ледников и оружейных палат. Железо глухо зазвенело в утренней тишине.

Корвин перехватил связку и, даже не взглянув на нее, развернулся к Марте.

Он вложил тяжелое железное кольцо прямо в ее раскрытую ладонь. Металл был ледяным, шершавым, пахнущим старой оружейной смазкой и сыростью подземелий.

— Это твоя хозяйка, — бросил Корвин, обращаясь к обоим слугам, но глядя в лицо Марты. — Марта Вальдер. Каждое зерно в амбаре, каждая бочка солонины, каждый тюк сукна и каждая жизнь под этой крышей подчиняются ей. Если хоть один из вас посмеет вякнуть про башню для слуг, косо посмотреть на ее подол или ослушаться ее слова — я сдеру с вас кожу и повешу сушиться на зубцах барбакана. Вопросы есть?

Дитмар судорожно сглотнул, опустив глаза в землю:

— Никак нет, милорд. Слушаюсь, госпожа.

Фрау Хедвиг присела в глубоком, ломаном реверансе, сжав губы в бескровную нить. Ее пальцы побелели от бессильной злобы, но перечить владыке Пика она не посмела.

Марта крепко сжала пальцы на железном кольце. Вес связки приятно оттягивал руку, давая ту самую материальную опору, к которой она привыкла с детства. Власть здесь не давалась за красивые глаза или придворные реверансы. Ее брали силой и удерживали расчетом.

— Ступайте, — спокойно произнесла Марта, глядя на побледневшую экономку. — К полудню приготовьте мне приходные книги за три последних года и списки гарнизонного довольствия. Если найду хоть одну нестыковку в бочках или серебре — начнем разговор заново. С глазу на глаз.

Дитмар вздрогнул, еще ниже склоняя голову, и попятился к служебным дверям, увлекая за собой оцепеневшую Хедвиг.

Корвин окинул Марту быстрым, потемневшим взглядом. В его янтарных зрачках снова полыхнула темная искра одобрения.

— Пошли, — бросил он, подталкивая ее широкой ладонью между лопаток. — Ты едва на ногах стоишь.

Покои лорда Черного Пика занимали весь верхний ярус центрального донжона.

Здесь не было мелких будуаров или тесных гардеробных комнат, как в Либерштадте. Пространство дышало суровым, первобытным масштабом: высокий сводчатый потолок из грубо отесанных базальтовых блоков подпирали четыре граненые колонны. В циклопическом камине из дикого камня, куда легко могла бы войти целая туша быка, трещали толстые сосновые плахи, выбрасывая волны густого, смолистого тепла. На полу лежали тяжелые медвежьи и оленьи шкуры, а в глубине залы возвышалось исполинское ложе из мореного дуба под балдахином из темно-синего сукна.

Но Корвин повел ее дальше — в арочный проем, занавешенный тяжелой шерстяной портьерой.

За портьерой открылась купальня.

Марта замерла на пороге, пораженная открывшимся зрелищем. Купальня была вырублена прямо в толще скалы. В центре просторного зала плескался широкий каменный бассейн, в который по открытому желобу из темного базальта с глухим журчанием непрерывно стекала вода. От нее поднимались густые, клубящиеся волны пара, пахнущего минералами, кремнем и легкой, едва уловимой ноткой серы — замок стоял прямо на выходе горячих подземных жил.

На медных треножниках вдоль стен курились чаши с сухими горными травами, лавандовым маслом и хвоей, перебивая природный запах подземелья.

Две молодые служанки в простых холщовых платьях, завидев хозяина, испуганно присели у каменных ступеней бассейна, выронив льняные простыни.

— Вон, — коротко приказал Корвин, даже не глядя на них.

Девушки мгновенно подобрали юбки и выскользнули за тяжелую портьеру, оставив их одних в душном, влажном мареве.

— Вода идет из самого нутра горы, — произнес Корвин, останавливаясь позади Марты. — Смой с себя либерштадтскую грязь. Я вернусь, когда ты закончишь.

Он развернулся и вышел, тяжело затворив за собой кованую дверь.

Марта осталась одна среди клубящегося пара.

Она сбросила на каменную скамью волчий плащ. Пальцы, все еще помнившие ледяной холод дороги, потянулись к разорванному платью. Атлас, распоротый ножом Корвина, с тихим шорохом соскользнул на пол, превратившись в бесформенную кучу мятой ткани. Следом полетела сорочка, испачканная сукровицей и пылью дорожного тракта.

Она шагнула к бассейну. Вода была обжигающе горячей — ровно настолько, чтобы пробрать до самых костей, вымывая дорожную ломоту и застарелый страх.

Марта спустилась по широким каменным ступеням, погружаясь в прозрачную, тяжелую влагу. Горячая вода сомкнулась над ее плечами. Она зажмурилась, тихо простонав от невыносимого, острого облегчения: мышцы расслабились, натянутые нервы отпустили, ссадина на боку заныла, но горячие минеральные соли тут же начали затягивать рану тонкой пленкой.

Она мылась долго, яростно смывая жестким льняным полотенцем и куском мыльного корня запах столичных духов, пудры, виконта Джулиана Олфорда и всей той лживой, ядовитой жизни, которой она жила последние два года.

Когда вода начала остывать, Марта вышла на каменные плиты, устланные свежим еловым лапником.

Она вытерлась насухо большим куском небеленого холста и подошла к ростовому зеркалу в тяжелой бронзовой раме, стоявшему в углу купальни между двумя чадящими масляными лампами. Бронза была начищена до блеска, отражая каждую черточку без жалости и искажений.

Марта опустила холст.

В Либерштадте перед зеркалом она чувствовала только стыд. Там ее заставляли затягивать талию до синевы под глазами, прятать руки в длинные рукава, стягивать грудь полотняными лентами, чтобы казаться тоньше, призрачнее, бесплотнее. Там господствовал культ умирающих девиц: тонкие, как спички, ключицы, провалившиеся щеки, впалые животы и узкие, сухие бедра, не способные без смертного риска вытолкнуть плод на свет.

Она посмотрела на свое отражение трезвым, хозяйским взглядом.

Перед ней стояла зрелая, полная жизненной силы женщина. Никакой столичной худобы. Ее плечи были белыми, гладкими и сильными. Высокая, пышная грудь налилась тяжестью, соски потемнели от жара воды, став спелыми и твердыми. Линия талии плавно перетекала в округлый, мягкий живот с уютной складкой под пупком — не изможденный голодом, а сытый, теплый, готовый принять в себя жизнь. Ее бедра были широкими, монументальными, с тяжелой, податливой плотью, созданной для крепких мужских рук, а полные, гладкие ноги крепко упирались в каменный пол.

«Сдоба», — вспомнила она ядовитый шепоток графини Ротшильд.

Скрип тяжелой двери заставил ее вздрогнуть.

Марта инстинктивно потянулась за льняным полотном, но рука замерла на полпути.

Корвин вошел неслышно.

Он был наг по пояс. Кожаные штаны, перехваченные широким поясом с железной пряжкой, низко сидели на его бедрах. На его теле не осталось ни следа от дорожной усталости.

Контраст между ними был разительным, почти пугающим.

Его торс представлял собой литой монолит из сухожилий, бугристых мышц и темного базальта. На бледной человеческой коже груди белели старые, страшные шрамы: рваный след от орочьего палаша поперек ребер, глубокая отметина от арбалетного болта под правой ключицей. Но самое пугающее начиналось на левом плече.

Пластины обсидиановой чешуи покрывали всю его левую сторону. Они шли плотным, монолитным панцирем по дельтовидной мышце, оплетали ключицу, спускались вниз по ребрам к самому поясу штанов, отливая влажным, маслянистым антрацитовым блеском в свете ламп. Чешуя казалась живой — при каждом его вдохе пластины слегка шевелились, притираясь друг к другу с едва слышным сухим шелестом.

От него веяло чистым, первобытным жаром. Зверь проснулся внутри его плоти и больше не прятался.

Корвин остановился в трех шагах за ее спиной. Его янтарные глаза с вертикальными зрачками впились в ее отражение в бронзовой глади зеркала.

Марта не шевелилась. Сердце колотилось в горле с оглушительной силой, но она заставила себя не опускать взгляда, глядя ему прямо в глаза через полированный металл.

— Не закрывайся, — низко, с хрипом произнес Корвин. Голос его шел из самой глубины диафрагмы.

Он сделал шаг вперед.

Его мозолистые ладони легли ей на талию. Прикосновение было обжигающим: кожа Корвина была горячее воды в источнике. Его пальцы, широкие и тяжелые, с короткими костяными наростами на костяшках, сразу ушли глубоко в ее податливую, мягкую плоть. Он сжал ее бока властно, без малейшей робости, заставляя Марту податься назад, вжимаясь лопатками в его раскаленную грудь.

— Смотри, — приказал он, наклонив голову к ее уху. Его щетина оцарапала нежную кожу ее шеи. — Смотри в стекло, Марта.

Она посмотрела.

Его черные, покрытые броней руки на фоне ее ослепительно белой, мягкой кожи казались захватом чудовища. Но это чудовище не ломало ее. Его пальцы медленно, с тяжелым нажимом скользнули вниз, по крутому изгибу бедер, сминая зрелую плоть ягодиц.

— Слепцы, — прорычал Корвин ей в затылок. Его губы коснулись пульсирующей жилки на ее шее. — Либерштадтские евнухи. Они молятся на сухостой, потому что боятся живого огня. Они не знают, что делать с настоящей женщиной.

Он медленно провел ладонями вперед. Его пальцы накрыли ее округлый, мягкий живот, вдавливаясь в податливое тепло, очерчивая линию под пупком.

Марта судорожно выдохнула. Дрожь, начавшаяся в коленях, прокатилась по всему телу тягучей, расплавленной волной. Ни один мужчина никогда не касался ее так: не с брезгливой снисходительностью, а с жадным, голодным благоговением.

Корвин опустился на колени позади нее.

Его руки легли на внешнюю сторону ее бедер, прижимая ее к себе. Он прижался лицом к ее пояснице, вдохнул полной грудью запах распаренной кожи и оставил на ее крестце тяжелый, мокрый поцелуй.

— Каждая складка, — глухо бормотал он, и его голос вибрировал в ее костях. — Каждый вершок этой плоти. Все мое.

Его губы двинулись дальше: он целовал ямочки над ее ягодицами, поднимался вверх по позвоночнику, прикусывал мягкую кожу на боках, оставляя красные, горящие отметины. Марта запрокинула голову назад, ее пальцы инстинктивно запутались в его жестких, смоляных волосах. Стыд, копившийся годами, сгорал дотла под этим яростным, сокрушительным напором. Она больше не была «неотесанной сдобой». Она была центром его мира, единственной плотью, способной выдержать вес его звериной сущности.

Корвин поднялся на ноги. Одним слитным движением он подхватил ее под бедра, оторвав от пола.

Марта ахнула, обхватив его за шею. Ее налитая грудь прижалась к его чешуйчатым ребрам, ощущая бешеный стук его сердца.

Он вынес ее из купальни в главные покои и бросил на дубовое ложе, устланное оленьими шкурами и прохладным льняным полотном.

Шкуры прогнулись под ее весом. Прежде чем Марта успела перевести дыхание, Корвин оказался сверху.

Он скинул штаны одним рывком. Его плоть — массивная, налитая тяжелой темной кровью, горячая, как кузнечный лемех, — уперлась Марте в бедро.

Он не стал спешить. Зверь в его глазах уступал место терпеливому, ненасытному охотнику.

Корвин лег между ее разведенных ног, опираясь на локти. Его ладони легли на ее грудь, накрывая ее целиком, сжимая податливую плоть с такой силой, что из горла Марты вырвался сдавленный стон. Он опустил голову и захватил губами ее затвердевший сосок, терзая его языком, прикусывая зубами, вытягивая из нее остатки рассудка.

Марта выгнулась на шкурах. Ее руки блуждали по его спине, пальцы царапали жесткие пластины обсидиановой брони на его лопатках, скользили по вздувшимся буграм мышц.

— Корвин... — выдохнула она, теряя связь с реальностью. — Корвин, пожалуйста...

— Терпи, хозяйка, — хрипло бросил он, отрываясь от ее груди.

Его рука скользнула вниз, между ее полных, разведенных бедер. Пальцы — шершавые, раскаленные — раздвинули нежные, набухшие губы ее лона, нащупывая твердый узелок клитора. Он провел по нему большим пальцем с уверенным, круговым нажимом.

Марта вскрикнула. Влага хлынула из нее горячим потоком, смазывая его пальцы. Корвин издал утробный рык удовольствия, ощущая ее готовность. Он погрузил два пальца внутрь, растягивая ее узкие, пульсирующие стенки, готовя к приему своей чудовищной мощи.

Затем он опустился ниже.

Его чешуйчатые плечи раздвинули ее колени еще шире. Корвин прижался лицом к ее влажному, раскрытому лону.

Марта задохнулась. Его горячий, шершавый язык прошелся по ее чувствительной плоти снизу вверх, слизывая соки, безошибочно находя самый центр ее наслаждения. Он ласкал ее жадно, глубоко, не давая опомниться. Его челюсти сжимали внутреннюю сторону ее бедер, пальцы с силой впивались в мягкие ягодицы, приподнимая ее таз навстречу своему рту.

Это было слишком остро, слишком сокрушительно для женщины, знавшей до этого лишь холодные столичные поцелуи сквозь перчатку. Марта металась по постели, сжимая простыни в кулаках, ее бедра ходили ходуном, навстречу каждому движению его языка.

Первая судорога накрыла ее внезапно: волна дрожи прокатилась от лобка к самому сердцу, заставив ее закричать во весь голос, не сдерживая стонов.

Корвин не дал ей остыть.

Он поднялся над ней на коленях, тяжело дыша, с горящими янтарным пламенем глазами. Его член, мокрый от ее влаги, уперся в самый вход.

— Смотри на меня, Марта, — приказал он, и его голос сорвался на рык.

Она распахнула затуманенные глаза.

Он вошел медленно.

Невыносимо, мучительно медленно. Его толстый, раскаленный ствол растягивал ее податливую плоть дюйм за дюймом, сминая сопротивление, заполняя ее целиком, до самого основания. Марта чувствовала каждый вершок его чудовищной толщины. Ее тело натянулось, как тетива боевого лука, дыхание перехватило.

Когда его лобок с глухим стуком врезался в ее бедра, Корвин замер.

Его мышцы мелко дрожали от чудовищного усилия сдержать оргазм. Обсидиановые пластины на его шее встали торчком.

— Ты сжимаешь меня, как кузнечные клещи, — прохрипел он ей в лицо, роняя капли пота на ее ключицы. — Мягкая... ненасытная...

Марта не ответила словами. Она обхватила его мощную поясницу полными бедрами, скрестив щиколотки за его спиной, и подалась тазом навстречу, заглатывая его еще глубже.

Корвин зарычал — низко, страшно, по-звериному.

Он начал двигаться.

Первые толчки были мерными и глубокими. Он вбивал себя в нее с силой падающего бревна, заставляя тяжелое дубовое ложе скрипеть всеми своими коваными сочленениями. Каждый выпад вышибал из Марты протяжный, хриплый стон. Ее пышные груди ходили ходуном, подскакивая в такт его движениям; живот прижимался к его стальному прессу, влажно чмокая от скопившегося пота.

Затем он перехватил ее.

Корвин рывком перевернул Марту на живот, не выходя из ее тела. Она уперлась локтями в шкуры, ее округлые, тяжелые ягодицы взметнулись вверх.

Он вошел сзади одним сокрушительным толчком, вонзив когти в ее бедра.

Угол изменился, и наконечник его члена ударил в самую чувствительную точку внутри ее чрева. Марта вскрикнула, запрокидывая голову, ее пальцы впились в изголовье кровати.

В этой позе он не знал пощады. Он двигался быстро, яростно, впечатывая свой пах в ее мягкую плоть. Звук ударов кожи о кожу эхом разносился под высокими сводами покоев. Корвин сминал ее ягодицы руками, оставляя багровые следы, целовал ее лопатки, терся своей чешуйчатой грудью о ее взмокшую спину.

— Чья ты? — рычал он, ускоряя темп до предела. — Чья ты женщина?!

— Твоя! — кричала Марта, захлебываясь собственным стоном, теряя рассудок от нечеловеческой мощи этой близости. — Твоя, Корвин! Хозяин!

Он снова изменил положение: резко подтянул ее к себе, усадил спиной к своей груди, заставляя ее принять весь свой вес на его бедра. Марта двигалась на нем сверху, поднимаясь и опускаясь на его каменный стержень, чувствуя, как внутри разгорается новое, небывалое пламя.

Оргазм обрушился на нее, как базальтовый обвал.

Ее внутренние стенки сомкнулись вокруг него в бешеной, непрерывной пульсации. Марта выгнулась назад, уткнувшись затылком в его чешуйчатое плечо, и забилась в судорогах наслаждения.

Корвин издал утробный, ликующий рев горного дракона.

Он сделал три последних, бешеных рывка, вбивая себя в нее до предела, и замер, изливаясь в нее мощными, горячими струями семени. Его тело сотрясала тяжелая, неукротимая дрожь; чешуя на его груди полыхала жаром, обжигая ее спину, но эта боль была продолжением наивысшего триумфа.

Они рухнули на шкуры вместе.

Марта не помнила, как провалилась в сон. Это было не просто забытье, а тяжелый, глубокий омут без сновидений, пахнущий лавандой, сосновым дымом и мужским потом.

Она проснулась от резкого, жгучего чувства.

Боль была точечной, пульсирующей, словно к коже прижали раскаленный серебряный талер.

Марта открыла глаза.

В узкие стрельчатые окна покоев пробивался холодный, ясный утренний свет. Метель улеглась, озарив вершины Базальтового Предела ослепительным блеском свежего снега.

Она шевельнулась. Тело приятно ныло глубокой мышечной усталостью; между бедер сохранялось ощущение сладкой наполненности.

Марта опустила взгляд на свою грудь.

Прямо над левой ключицей, на бледной, нежной коже, пылал знак.

Это был не простой синяк или царапина от когтя. На коже четко, рельефно проступил сложный символ цвета запекшейся крови: базальтовая скала, обвитая чешуйчатым змеем с расправленными крыльями. Линии знака пульсировали едва заметным багровым светом, излучая устойчивое, печное тепло.

Магическое клеймо драконьего брака. Древний союз крови и плоти, который не расторгнет ни один суд короны.

Марта медленно повернула голову.

Рядом с ней спал Корвин. Он лежал на спине, раскинув мощные руки по оленьим шкурам.

Но что-то изменилось.

Черная обсидиановая чешуя больше не ограничивалась левым плечом и шеей. За эту ночь древняя кровь взяла новую дань: пластины темного камня расползлись по всей его грудной клетке, намертво заковали правую сторону шеи и поднялись выше, закрывая правую скулу до самого виска. Броня блестела в утреннем свете холодным, антрацитовым блеском, превращая мужчину в дремлющее каменное изваяние.

Его дыхание было глубоким, ровным и пугающе тяжелым.

Марта протянула руку и коснулась кончиками пальцев холодных пластин чешуи на его груди. Камень под ее пальцами едва заметно дрогнул, отвечая на прикосновение хозяйки, и дыхание спящего зверя стало мягче.