ГЛАВА 4: АМБАРНЫЕ КНИГИ И ЖЕЛЕЗНАЯ ХВАТКА

Холодное утреннее солнце пробивалось сквозь узкие бойницы спальни косыми полосами, высвечивая кружащуюся в воздухе каменную пыль.

Постель рядом с Мартой уже остыла, но в тяжелых оленьих шкурах все еще держался сухой, печной дух Корвина. Сам лорд был уже на ногах. Он стоял у дубового оружейного ларя, затягивая кожаные ремни на железных наголенниках. На нем была боевая бригантина из вываренной воловьей кожи, усиленная стальными пластинами. Обсидиановая чешуя на его правой скуле и шее, разросшаяся за ночь, отливала влажным антрацитовым блеском, поднимаясь к самому виску.

Марта приподнялась на локте. Движение отозвалось во всем теле приятной, глубокой мышечной тяжестью. Внутренняя сторона бедер слегка ныла, напоминая о каждом сокрушительном толчке этой ночи, но ломоты в пояснице не было. Напротив, в мышцах звенела непривычная, сытая упругость.

Она опустила взгляд на свою грудь. Багровый знак драконьего брака — базальтовая скала в кольце крылатого змея — больше не жег кожу огнем. Рисунок вплавился в белую плоть над левой ключицей, став гладким, словно старинная эмаль, и от него исходило мерное, успокаивающее тепло.

Корвин застегнул последнюю пряжку на поясе, повесил на бедро боевой топор и повернулся к ложу. Его янтарные глаза с вертикальными зрачками скользнули по ее открытым плечам, задержались на багровом клейме над ключицей и потемнели от глухого, собственнического удовлетворения.

— Я иду на внешний вал, — произнес он. Голос звучал отрывисто, с низким рокотом, свойственным горцу перед смотром гарнизона. — Ночью караульные заметили конные разъезды либерштадтцев в нижнем ущелье. Разведчики рыщут у границы рудных жил. До полудня меня в донжоне не будет.

Марта села, натягивая край шерстяного одеяла на грудь:

— Сколько людей ты забираешь из цитадели?

Корвин коротко сощурился, оценивая вопрос:

— Две сотни мечников и конных стрелков. В замке останется полусотня караульных под началом сотника Курта. А что?

— То, что без хозяина челядь начнет прятать концы в воду, — спокойно ответила Марта, сбрасывая шкуры и спуская босые ноги на серые плиты пола. — Раз уж ключи у меня на поясе, я намерена перетряхнуть закрома до последнего зерна. И если твой управляющий вздумает встать у меня на дороге, мне понадобятся надежные руки с обнаженным железом.

В уголке рта лорда дрогнула жесткая складка. Он подошел к ней вплотную, нависая над ней всей громадой своего закованного в сталь тела, протянул руку и властно накрыл пальцами ее обнаженное плечо. Когти слегка царапнули кожу возле магического клейма.

— Курт подчиняется только мне и этой метке, — Корвин ткнул тяжелым пальцем в знак на ее ключице. — Он будет твоей тенью. Делай то, за что взялась, женщина. Выверни это гнездо наизнанку.

Он развернулся и зашагал к выходу. Скрипнула тяжелая кованая дверь, загрохотали подбитые железом сапоги по винтовой лестнице, и в покоях снова повисла тишина.

Марта подошла к резному сундуку у стены.

Служанки, пока она спала, принесли смену платья. Никаких столичных шелков, тонких газовых накидок или кружевных сорочек. На крышке сундука лежало плотное, безупречно сотканное платье из темно-зеленой камвольной шерсти, нижняя сорочка из отбеленного полотна и широкий пояс из дубленой кожи с латунной пряжкой.

Марта натянула сорочку через голову, затем шерстяное платье.

Никакого корсета.

Она сделала медленный, глубокий вдох. Ее ребра свободно разошлись в стороны, грудь вздымалась без боли и удушья, плотный шерстяной лиф мягко облегал формы, не врезаясь пластинами китового уса в тело. Ничто не сковывало движений, не сдавливало живот, не заставляло судорожно ловить ртом воздух. Свобода была настолько непривычной, что на секунду Марта замерла посреди комнаты, пробуя пошевелить плечами. Тело дышало. Каждая мышца была готова к работе.

Она застегнула пояс на талии, прицепила к нему тяжелую железную связку ключей, полученную вчера у крыльца, подобрала каштановые волосы в строгий узел на затылке, заколов их гладким костяным гребнем, и направилась к выходу.

В Малом обеденном зале нижнего яруса царил собачий холод.

Очаг в углу даже не развели: на колосниках сиротливо чернели прошлогодние головешки, припорошенные серым налетом сырости. За длинным неструганым столом Марту ждал завтрак.

У стола, подбоченившись и выпятив плоскую грудь, стояла фрау Хедвиг. На крахмальном чепце экономки не было ни пылинки, ее тонкие, иссушенные губы были поджаты в высокомерную нить, а маленькие выцветшие глаза сочились холодной ненавистью.

На деревянной доске перед пустым креслом стояла щербатая глиняная миска и лежал ломоть хлеба.

Марта подошла к столу неторопливым, уверенным шагом. Звякнули ключи на поясе. Она опустила взгляд на подношение.

В миске плескалась мутная, серая жижа с плавающими на поверхности разваренными очистками брюквы и комками ячменных отрубей. От варева не шло даже слабого пара — суп был ледяным, подернутым тонкой пленкой застывшего говяжьего жира. Ломоть ржаного хлеба рядом оказался черствым, как базальтовая щебенка: серый, с трещинами по корке и явственным зеленым налетом плесени на срезе. От него пахло мышиным пометом и затхлым подвалом.

— Это что? — ровно спросила Марта, не поднимая головы.

Фрау Хедвиг скривила рот в подобии фальшивого подобострастия, не сделав даже попытки склонить голову:

— Завтрак для хозяйки, — проскрипела экономка. — В Черном Пике не подают либерштадтских пирожных с кремом и миндального молока, фройляйн. Мы живем скромно, по старым обычаям гор. Господа делят пищу с челядью. Чем богаты, тем и рады. Если столичный желудок не принимает простого крестьянского хлеба — что ж, горы быстро учат смирению.

Марта медленно протянула руку, взяла кусок хлеба двумя пальцами и сжала.

Хлеб даже не прогнулся. Корка хрустнула под нажимом, рассыпавшись мелкой, дурно пахнущей трухой.

Марта разжала пальцы. Крошки упали на неструганую столешницу. Затем она подняла взгляд на экономку. В глазах купеческой дочери не было ни обиды, ни гнева. Там была лишь холодная, беспощадная ясность счета.

— Сколько замковая казна списывает по ведомостям на утренний стол господских покоев, фрау Хедвиг? — негромко спросила она.

Экономка моргнула, сбитая с толку спокойствием тона:

— Что?..

— Я спрашиваю о цене, — Марта сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. — Сколько серебряных грошей значится в расходной строке на содержание стола владыки в сутки?

— Это... это дело господина управляющего, — огрызнулась Хедвиг, невольно отступая на полшага. — Он ведет расчеты с поставщиками!

— Господин управляющий ведет расчеты с ворами, — Марта взяла щербатую миску за край и плавно, не меняя выражения лица, перевернула ее прямо на начищенный белый передник экономки.

Серая, студенистая жижа с кусками мерзлой брюквы и ошметками застывшего жира с чавкающим звуком шлепнулась на плотную ткань, щедро заляпав подол платья и туфли старухи.

Хедвиг взвизгнула, отскакивая назад и судорожно хватаясь за испачканный фартук:

— Вы... вы с ума сошли?! Это дерзость! Я служу роду Вальдеров тридцать лет! Мой покойный муж водил в бой сотню старого лорда! Вы не смеете...

— Молчать, — Марта не повысила голоса, но сталь в ее интонации хлестнула старуху по лицу с такой силой, что та захлебнулась собственным криком. — Твой муж, может, и водил сотню, но ты кормишь замок падалью. Этот хлеб выпечен из прелой ржи месячной давности, а варево сварили на помоях из корыта для свиней. Ты думала, я городская дура в шелках, которая не знает запаха гнилой муки? Я дочь старшины гильдии суконщиков и мукомолов Либерштадта. Я по запаху отличу сорт зерна и скажу, сколько золотников спорыньи подмешано в помол.

Она шагнула к двери и громко бросила в полумрак коридора:

— Курт!

Массивная фигура сотника возникла в дверном проеме мгновенно. Курт был немолод: лицо в оспинах, седеющие усы свисают до железного ворота кольчуги, на боку — тяжелый горный палаш в потертых кожаных ножнах. Его серые, цепкие глаза внимательно скользнули по Марте, отметили перевернутую миску и испачканную экономку.

— Слушаю, госпожа, — глухо отозвался воин, прикладывая кулак в латной рукавице к груди.

— Проводи меня в замковую канцелярию, сотник, — распорядилась Марта. — А фрау Хедвиг пусть возьмет ведро, тряпку и вымоет этот пол до белизны камня. Если через час на моем столе в конторе не будет стоять горячий чай из горных трав и каравай свежего хлеба из личной пекарни управляющего — экономка отправится на мороз колоть лед в крепостном рву. Лично.

Хедвиг стояла бледная, дрожа всем телом от унижения и ярости, но вид молчаливого сотника, положившего ладонь на рукоять палаша, заставил ее проглотить все проклятия.

— Будет исполнено, госпожа, — процедила она сквозь зубы, опуская глаза.

Марта повернулась и вышла вон.

Замковая канцелярия располагалась во втором ярусе донжона, рядом с оружейной палатой.

Это была сырая, сводчатая комната с узким окном, затянутым мутным бычьим пузырем. В воздухе стоял густой, удушливый запах кислого пива, застарелого табачного чада и пыльного пергамента. Вдоль стен тянулись тяжелые дубовые полки, заваленные связками свитков, приходными книгами в переплетах из грубой свиной кожи и связками неоплаченных расписок.

Посреди комнаты стоял массивный стол, заваленный чернильницами, стопками гербовой бумаги и очиненными гусиными перьями.

Марта подошла к столу, сняла с плеч шерстяную шаль и бросила ее на спинку кресла.

— Курт, стой у дверей, — бросила она сотнику. — Никого не впускать. Если появится Дитмар — держать в приемной, пока я не позову.

— Слушаюсь, госпожа.

Марта опустилась в глубокое дубовое кресло, пододвинула к себе первую попавшуюся амбарную книгу за прошлый год и раскрыла ее.

Под пальцами зашуршал толстый пергамент. Страницы были исписаны мелким, убористым судейским почерком с замысловатыми росчерками на концах строк — почерком человека, привыкшего прятать суть дела за словесной вязью.

Марта обмакнула кончик гусиного пера в чернильницу с густой сажной жижей, придвинула к себе чистый лист веленевой бумаги и принялась за работу.

Ее пальцы двигались быстро, без малейшей запинки. Годы, проведенные в отцовской конторе на Набережной суконщиков, не прошли даром. Петер Клевер учил ее жестко: «Купец, который не видит воровства в третьей колонке расходного листа, заслуживает пойти по миру с сумой».

Она проверяла цифры по правилу двойной купеческой записи: приход сопоставлялся с реальным расходом гарнизона.

Счет был простым и беспощадным.

В замке Черного Пика зимовало ровно три сотни мечников, пятьдесят человек конной стражи, сорок мастеров в оружейных мастерских и около семидесяти душ замковой челяди. Итого — четыреста шестьдесят ртов.

По горному уставу взрослому ратнику на тяжелой службе полагалось в сутки не менее двух фунтов ржаного хлеба, полфунта солонины или вяленой рыбы, гарнец ячменной или овсяной крупы и две кружки крепкого эля. Лошадям конного разъезда требовалось по полугарнцу овса и пуду сухого лугового сена на голову.

Марта листала страницы, и с каждой новой строкой ее губы сжимались все плотнее.

В записях управляющего Дитмара царил чудовищный, наглый, ничем не прикрытый грабеж.

В графе прихода значилось, что в сентябре с предгорных мыз долины в замок было доставлено триста кулей первосортной озимой ржи по цене в четыре серебряных талера за куль. Но Марта прекрасно знала ярмарочные цены: в предгорьях рожь после сбора урожая стоила не дороже двух талеров и двух грошей. Разница — почти в два раза — оседала прямо в карманах поставщика и того, кто подписывал накладные.

Дальше было еще хуже.

По ведомостям списания на довольствие гарнизона ежедневно уходило по триста мер муки высшего сорта и по два пуда топленого свиного сала. Однако в отчетах лазарета, которые Марта откопала на нижней полке под слоем паутины, за последние два месяца было зафиксировано сорок случаев «гнилой горячки» и кровавого поноса среди караульных нижнего вала. Люди болели от истощения и тухлятины, пока по бумагам замок объедался отборным мясом.

Она перевернула страницу, сверяя закупки фуража.

«Овес яровой для замковых конюшен — сто двадцать берковцев. Оплачено золотом по счетам торговой гильдии Либерштадта».

Марта замерла, вглядываясь в круглую сургучную печать на накладной.

Печать была знакомой до боли. Три стилизованные кувшинки в овальном щите. Торговый дом виконта Олфорда. Того самого семейства, к которому принадлежал ее бывший нареченный жених Джулиан.

Сумма выплаты по этому ордеру составляла восемь тысяч золотых крон. Овес был закуплен по тройной столичной цене, а дата стояла — две недели назад, как раз перед тем, как лорд Корвин явился в Либерштадт выкупать брачный контракт.

Марта отложила перо. Ее пальцы слегка подрагивали от холодной, расчетливой ярости. Это была не просто мелкая кража на крупе и сале. Это была методичная, планомерная финансовая удавка, наброшенная на шею Базальтового Предела из столицы. И петлю на этой удавке затягивал управляющий Дитмар.

Она поднялась из-за стола, свернула исписанный расчетами лист и сунула его за пояс.

— Курт, — позвала она, направляясь к выходу.

Сотник шагнул в комнату:

— Да, госпожа?

— Бери четверых надежных ратников с факелами и ломами. Мы спускаемся в нижние кладовые. Пора посмотреть, чем на самом деле набиты погреба лорда Вальдера.

Воздух в нижних подземельях Черного Пика был густым, холодным и липким.

Они спускались по бесконечной винтовой лестнице, вырубленной в толще базальта, миновали арсенал, караулку второго яруса и вышли в длинную сводчатую галерею. Здесь стены сочились ледяной влагой, с потолка мерно капала вода, срываясь в неглубокие канавки по краям прохода.

Запах ударил в ноздри за двадцать шагов до железных решетчатых дверей складов: вонь прелой, гниющей соломы, прогорклого жира, застарелой плесени и тухлятины.

Марта сняла со связки тяжелый кованый ключ, вставила в замок и провернула. Металл заскрипел от ржавчины, засов с неохотным визгом отошел, и тяжелая дубовая дверь, обитая коваными полосами, распахнулась.

Курт и двое мечников шагнули вперед, поднимая смоляные факелы над головами.

Красный, коптящий свет озарил исполинское подвальное помещение, уходящее во тьму на добрую сотню шагов. Вдоль стен высились штабели мешков с зерном, ряды пузатых бочек и туши солонины, подвешенные к железным балкам под сводами.

Марта подошла к первому штабелю мешков. На грубой парусине стояли черные трафаретные клейма: «Рожь отборная, урожай нынешнего года».

Она вытащила из-за пояса отцовский нож из углеродистой стали и одним коротким, точным движением вспорола нижний мешок крест-накрест.

Ткань разошлась. Из прорехи на каменные плиты вывалилась не сухая, золотистая рожь, а серо-бурая, слипшаяся масса, покрытая густым налетом белой плесени. Зерно в мешке пошло в рост прямо в подвале от сырости, пустило бледные ростки и сгнило на корню, превратившись в дурно пахнущий ком.

Марта опустилась на одно колено, запустила голую ладонь глубоко внутрь мешка.

Зерно внутри было горячим. В нем шел процесс самосогревания — верный признак того, что рожь засыпали в подвал мокрой, не просушив в овинах, да еще и свалили прямо на ледяной камень без деревянных настилов и вентиляционных продухов.

— Половина штабеля сгорела, — глухо констатировала Марта, поднимаясь и вытирая испачканную ладонь о кусок чистой парусины. — Еще две недели — и в этих мешках заведутся черви, а потом вспыхнет гнилостный жар. Курт, сколько здесь мешков?

Сотник стоял рядом, его лицо в свете факела казалось застывшей каменной маской.

— Двести кулей, госпожа, — прохрипел он. Желваки на его челюстях бешено перекатывались. — По накладным — запас гарнизона на всю долгую зиму.

— Это не запас. Это навоз, — Марта шагнула к рядам бочек. — Вскрывайте пятую слева. Ту, на которой выжжено «Солонина яловая, первый посол».

Двое ратников налегли ломами на железные обручи. Деревянное днище с треском подалось, вылетело наружу.

Из бочки хлынул запах, от которого один из молодых солдат поперхнулся и согнулся пополам, зажимая рот рукавом.

Рассол внутри был мутным, серым, склизким, с плавающими хлопьями пены. Курт подцепил острием кинжала кусок мяса и вытянул его на свет. Говядина была зеленовато-серого цвета, мягкая, расползающаяся под лезвием, с белесыми прожилками разложения.

— Мясо засаливали уже тухлым, — Марта даже не поморщилась, внимательно разглядывая срез. — Экономили соль. Вместо трех фунтов каменной соли на пуд мяса клали полфунта речной грязи. А по счетам списано сорок бочек чистейшей белой соли из королевских копей по три талера за пуд.

Курт с силой вогнал кинжал в край бочки. Лезвие глубоко ушло в дубовую клепку.

— Скоты, — глухо выругался старый сотник. — Мои парни в караулках жрали это дерьмо два месяца. Троих парней с верхнего редута схоронили на прошлой неделе — думали, лихоманка горная привязалась. А их просто травили падалью.

— Их травили жадностью, сотник, — Марта выпрямилась во весь рост. Ее шерстяное платье туго обтягивало высокую грудь, глаза горели темным, безжалостным огнем. — Где сейчас Дитмар?

— В Главном зале, госпожа. Ждет возвращения лорда. Привел с собой купцов из долины, требуют подписать векселя на новую партию зерна.

— Прекрасно, — Марта сжала пальцы на рукояти ножа, а затем решительно убрала его в ножны. — Поднимай людей, Курт. Всех, кто свободен от караула на стенах. Строй сотню в зале. Пора сводить счеты.

Главный зал Черного Пика гудел низкими голосами.

У огромного камина собралось не менее сотни человек: мечники гарнизона в кольчугах и шерстяных коттах, кузнецы из замковых мастерских с закопченными руками, конюхи и поварята.

В центре залы, у длинного стола, стоял управляющий Дитмар. На нем был новый камзол из тонкого сукна винного цвета, на пальцах поблескивали перстни. Рядом с ним переминались с ноги на ногу двое упитанных купцов в лисьих шубах — поставщики из предгорий, державшие в руках папки с неоплаченными векселями.

— Лорд вернется к обеду, — вещал Дитмар, высокомерно поглядывая на собравшихся ратников. — И первым делом утвердит расчет. А до тех пор всякие бабские распоряжения в расчет не принимаются. Наш господин — воин, а не приказчик, он не станет вникать в мелочи...

Двери зала с грохотом распахнулись.

Тяжелые дубовые створки ударились о каменные стены. На пороге стояла Марта.

За ее спиной четким строем шли четверо мечников во главе с Куртом. Двое солдат волокли за собой вскрытую бочку с тухлой солониной, от которой на весь зал мгновенно распространился тошнотворный смрад. Еще двое тащили вспоротый мешок с гнилой, прелой рожью.

Шум в зале мгновенно смолк. Солдаты расступились, освобождая дорогу.

Марта шла быстро, чеканя каждый шаг по базальтовым плитам. В ее походке не было суеты. Она поднялась на каменное возвышение у камина, встала за хозяйский стол и бросила на дубовые доски стопку исписанных листов бумаги.

Солдаты с грохотом опустили бочку и мешок прямо перед носом опешившего Дитмара и столичных купцов. Купцы в лисьих шубах попятились, зажимая носы надушенными платками.

— Что... что это значит?! — взвизгнул Дитмар, бледнея, но все еще пытаясь сохранить спесь. — Что за грязь вы тащите в господские покои?!

— Это твой обед, управляющий, — громко, так, чтобы каждое слово долетело до самых дальних углов залы, произнесла Марта.

Ее голос, плотный и грудной, звенел над затихшей толпой воинов.

— За три года твоего управления замком, Дитмар, из казны Черного Пика ушло сорок две тысячи золотых крон, — Марта развернула верхний лист своих записей. — Вот накладная от пятнадцатого сентября: двести кулей ржи списано как отборное зерно по четыре талера. Взгляните, воины!

Она указала рукой на мешок у ног управляющего:

— Это зерно не сушили. Его свалили в сырой подвал, чтобы скрыть недостачу в тридцать кулей, украденных по дороге! Оно сгнило! Две сотни кулей отравы для тех, кто держит рубежи Базальтового Предела!

По рядам гарнизона прокатился глухой, яростный рокот. Мечники начали сжимать кулаки, рукояти мечей заскрипели под латными рукавицами.

— Ложь! — закричал Дитмар, озираясь по сторонам в поисках поддержки. — Эта девка ничего не смыслит в горных запасах! Она купеческая подстилка, притащенная из столичного кабака! Какое право ты имеешь судить честного слугу рода Вальдеров?! Солдаты, возьмите ее!

Ни один воин не шелохнулся.

Курт сделал шаг вперед, его рука легла на эфес палаша. Лицо сотника было белым от ярости.

— А вот накладная на солонину, — Марта даже не повысила тона, перелистывая страницу. Ее ледяное спокойствие давило сильнее крика. — Сорок бочек ялового мяса. Куплено у почтенного мастера Ганса, стоящего здесь в лисьей шубе, по восемь крон за бочку. Мясо тухлое. Соли в нем нет вовсе. Зато в кармане господина управляющего прибавилось пятьсот золотых монет отступных. Из-за этой бочки на прошлой неделе умерли двое караульных десятника Брона. Это не недостача, Дитмар. Это убийство.

Один из купцов в лисьей шубе дернулся к выходу, но двое копейщиков намертво скрестили перед его грудью древки алебард.

Дитмар задыхался. Пудра, которой он по столичной моде пытался маскировать прыщи, поплыла от пота, обнажая серую, землистую кожу.

— Мое слово против твоего, торгашка! — прошипел он, брызжа слюной. — Лорд Корвин вернется — он снимет с тебя шкуру за клевету! Ключи от замка доверены мне родом Вальдеров!

— Ключи доверены мне, — Марта сняла с пояса тяжелую железную связку и с оглушительным звоном швырнула ее на дубовый стол. — И право хозяина закреплено не бумагой, а кровью.

Она сделала шаг к Дитмару, нависая над съежившимся управляющим. Ее темные глаза горели неумолимой, беспощадной силой хозяйки, взявшей свой дом в железный кулак.

— По закону горных крепостей за воровство припасов во время военной угрозы положена петля, — отчеканила Марта. — Но вешать тебя будет лорд Корвин, когда вернется с вала. Курт!

— Я, госпожа! — рявкнул сотник.

— Снять с этого вора пояс. Отобрать нож. Запереть в сыром карцере нижнего яруса под двойной караул. Купцов связать и бросить в караулку — с их долговыми расписками мы разберемся отдельно. Если хоть один из них попытается бежать — рубить на месте.

— С превеликим удовольствием, госпожа, — осклабился старый сотник.

Он шагнул к Дитмару, сгреб управляющего за воротник тонкого камзола так, что ткань затрещала, и одним ударом ладони в чешуйчатой перчатке сбил его на колени. Мечники с радостным, злым гиканьем навалились на вора, срывая с него пояс и перстни.

Через минуту упирающегося, вопящего от страха Дитмара выволокли из залы. Следом под конвоем увели дрожащих купцов.

В Главном зале повисла тишина.

Полторы сотни суровых горных воинов, привыкших верить только силе клинка и ярости драконьей крови, молча смотрели на женщину, стоящую на помосте.

Она стояла перед ними — спокойная, полнотелая, с широкими бедрами и сильными руками, в простом шерстяном платье без корсета. В ней не было столичной лжи, не было ядовитого презрения господ. Она говорила на понятном им языке — языке хлеба, мяса, справедливости и железного порядка.

Марта окинула строй тяжелым, хозяйским взглядом:

— Хватит глазеть, — скомандовала она, и в ее голосе звенела непререкаемая власть. — Слушайте мой приказ по гарнизону.

Солдаты вытянулись в струну, ловя каждое слово.

— Первый десяток: спуститься в подвалы. Все зерно, которое не успело сгнить окончательно, поднять на верхний ярус, в сушильни солодовни. Разложить на решетках, растопить печи, сушить день и ночь, пока не уйдет сырость. Просеять через частые решета, удалить спорынью.

— Сделаем, госпожа! — отозвался коренастый десятник.

— Второй десяток: тухлую солонину выкатить во внешний ров и сжечь с дегтем, чтобы не разносить заразу. Десятнику конных стрелков взять десятерых бойцов, взять обоз и немедленно идти к соляным копям южного склона. Закупить двадцать бочек чистой каменной соли под мою расписку. К вечеру соль должна быть в замке.

— Будет исполнено!

— На кухне: растопить подовые печи, поставить опару из чистого зерна из резервного неприкосновенного ларя. К возвращению лорда с вала каждый ратник в крепости должен получить по караваю свежего горячего хлеба и миске густой похлебки на бараньем сале с чесноком. За работу!

Зал взорвался согласным, дружным ревом.

— Слава хозяйке! — рявкнул кто-то из молодых мечников.

— За работу, парни! Шевелись!

Люди бросились выполнять приказы с той бешеной, охотной энергией, какая бывает только у солдат, увидевших во главе обоза настоящего, заботливого и беспощадного командира.

Марта стояла у стола, чувствуя, как от клейма на ее ключице расходится по телу ровная, горячая волна силы. Первый бой за Черный Пик был выигран. Без мечей и крови — одной лишь амбарной книгой и купеческим расчетом.

К полудню замок преобразился.

Из верхних труб солодовни валил густой, белый пар: ратники сушили зерно на раскаленных чугунных листах, по дворам разносился терпкий, хлебный дух подсыхающей ржи. Из пекарен тянуло сытным ароматом свежей выпечки, а на плацу звенели топоры — плотники сбивали новые вентиляционные помосты для погребов.

Марта вернулась в опустевшую канцелярию управляющего, чтобы навести порядок в личных бумагах Дитмара.

Она заперла дверь изнутри на засов. В комнате было тихо, лишь сквозняк шевелил обрывки пергамента на полу.

Марта подошла к личному секретеру Дитмара — массивному шкафу из мореного ореха с множеством выдвижных ящиков и бронзовыми накладками.

Она методично открывала ящик за ящиком. В верхних лежали стопки пустых вексельных бланков, мешочки с мелкой медной монетой, рецепты приворотных трав и любовные записки от замковых судомоек.

Марта выдвинула правый верхний ящик до упора.

Что-то царапнуло ее взгляд.

Глубина внутреннего пространства ящика была на три пальца короче, чем глубина самого корпуса секретера. Простой столярный трюк, который часто использовали менялы на рынках, чтобы прятать золотые дублоны от городских сборщиков податей.

Она вытащила ящик целиком, опустила его на пол и заглянула внутрь ниши.

Там, в глубине темного дерева, виднелась тонкая щель.

Марта достала кухонный нож, поддела лезвием край нижней деревянной планки и с легким нажимом потянула на себя.

Сухо щелкнула скрытая пружина. Фальшивое дно отскочило вверх, открывая узкое потайное отделение.

Внутри лежала стопка писем, перевязанных черным шелковым шнуром, и несколько плотных свитков из дорогого королевского пергамента.

Марта взяла первый свиток в руки.

Сургучная печать на нем была свежей, темно-красного цвета. На оттиске четко проступали весы и королевская корона — герб Главного казначейства Либерштадта.

Она сорвала печать лезвием ножа и развернула лист.

Глаза ее быстро забегали по строкам, написанным изысканным столичным каллиграфическим почерком:

«Верному нашему человеку Дитмару, смотрителю Базальтового Предела.

План вступает в завершающую фазу. Задержка поставок зерна и списание средств под видом порчи провианта должны истощить казну лорда Вальдера к исходу первого зимнего месяца. Гарнизон должен начать бунтовать от голода до первых снегопадов. В случае бунта регулярные войска короны войдут в ущелье под предлогом защиты рудных концессий.

Векселя на покрытие дефицита будут предъявлены к оплате одновременно с королевским ультиматумом...»

Марта перевела дыхание. Пальцы ее сжали пергамент так, что бумага жалобно хрустнула.

Она развязала черный шелковый шнур на пачке писем и вытащила нижний документ.

Это был финансовый вексель. Закладная на все оружейные мастерские и три глубокие железные жилы Черного Пика на сумму в двести тысяч золотых талеров.

А внизу, размашисто и витиевато, стояла подпись, которую Марта узнала бы из тысячи.

Виконт Джулиан Олфорд.

Рядом красовался оттиск его личной печати с лавандовым гербом — тот самый, который она вчера растоптала носком туфли в бальном зале графини Ротшильд.

Предательство было полным, глубоким и подготовленным за месяцы до ее появления в замке. Они не просто хотели унизить купеческую дочь. Столица готовила полное удушение Черного Пика, рассчитывая забрать железные недра гор в свои холеные, напудренные руки через искусственное банкротство и голодный бунт.

Снизу, со стороны главных ворот цитадели, донесся протяжный, раскатистый вой боевого рога.

Тяжелый сотрясающий гул прошел по базальтовым стенам: подъемный мост опускался, впуская вернувшийся с дозора отряд Корвина.

Марта медленно свернула письма, сунула их в потайной карман своего теплого шерстяного платья и подошла к окну. В ее глазах не было страха. Лишь жесткая хватка купца, обнаружившего воровскую шайку прямо на пороге своей главной лавки.