ГЛАВА 5: ТЕПЛЫЙ ХЛЕБ И ТЕМНЫЙ УГОЛ

В сводчатом полумраке замковой пекарни стоял кладбищенский холод.

Здесь пахло не сытой опарой, а застарелой сыростью, мышиным пометом и холодной золой. В колоссальном очаге, сложенном из диких гранитных глыб еще при дедах Корвина, чернели недогоревшие сосновые коряги, затянутые белесым налетом плесени. На широких дубовых столах для разделки теста лежал вековой слой серой пыли. В углу, под навесом из драной рогожи, сидели две кухонные девки в засаленных холщовых балахонах. При звуке шагов Марты обе вжали головы в плечи, уставившись в пол с тупым, въевшимся страхом битой замковой челяди.

Марта остановилась посреди помещения, скинула с плеч суконную накидку и швырнула ее на лавку у входа.

— Как звать? — голос ее хлестнул по углам сухо и веско.

Старшая из девок, с широким рябым носом и красными от холодной воды руками, мелко дернула плечом:

— Эльза, госпожа... А эта — Грета, немая она от рождения.

— Встать, — приказала Марта, подходя к длинной дубовой квашне в три сажени длиной.

Дерево квашни рассохлось от простоя. В пазах между досками виднелись темные щели. Марта провела пальцем по дну: сухо, ни следа мучной пыли, только паутина и труха.

— Когда здесь в последний раз топили подовые печи?

Эльза торопливо вытерла ладони о подол, косясь на связку ключей на поясе Марты:

— Так к началу заморозков, госпожа... Как управляющий велел гарнизон на сухари перевести. Сказал, дрова беречь надо для господского донжона, а солдатам и мерзлой лепешки хватит. Нам только брюкву варить дозволяли в чугунках, да овес для каши парить.

Марта подошла к девке вплотную. Глаза купеческой дочери сузились:

— В замке три сотни мечников. Ты видела их лица на утреннем разводе? У них скулы наружу торчат, а ремни на брюхе затянуты на три лишние дыры. Армия не воюет на прелой брюкве, Эльза. Армия на ней сдыхает или поднимает на вилы собственного господина.

Она развернулась к широким печам:

— Грета — бери ведра, дуй к нижнему источнику. Нужна чистая, теплая ключевая вода. Шесть ушатов. Эльза — в дровяник. Тащи березовые поленья, сухие, прошлогодней рубки. Не сосну со смолой, от которой хлеб горчит, а чистую березу. Живо. Если через полчаса в печах не загудит огонь — вы обе пойдете колоть лед в ров.

Девки сорвались с места с такой прытью, словно за ними гнался цепной пес. Деревянные башмаки застучали по каменным плитам, захлопала входная дверь, впуская полосу морозного тумана с плаца.

Марта осталась одна.

Она сняла с крюка на стене грубый холщовый фартук из небеленого полотна, накинула петлю на шею и затянула завязки на талии. Плотная шерсть платья без корсета мягко подалась навстречу движениям. Рукава она закатала выше локтей, открывая крепкие, белые руки. Пальцы сноровисто нащупали в кармане небольшую деревянную туеску, перевязанную вощеным шнуром.

Она привезла ее из Либерштадта в собственном сундуке.

Марта сдернула вощеную крышку. В нос ударил резкий, густой, хмельной дух — живая, столетняя закваска дома Клеверов на диком хмеле, солоде и родниковой воде. Серый ком внутри туески дышал: на поверхности лопались мелкие пузыри, выделяя терпкий, винный аромат настоящего ржаного хлеба. Пока закваска была жива, торговый дом ее отца не мог считаться разоренным.

Дверь распахнулась, впуская Эльзу с огромной охапкой колотых березовых плах. Следом, сопя и покачиваясь под тяжестью коромысла с двумя дубовыми ушатами, ввалилась немая Грета.

— Сюда, к очагу, — скомандовала Марта.

Она взяла огниво, лежавшее на припечке. Кремень высек сноп ярких искр, трут затлел. Марта раздула огонек, сунула его под пучок сухого березового лыка и поднесла к лучинам. Желтое пламя с сухим треском охватило бересту, жадно перекинулось на сухие щепки. Тяга в каменном дымоходе отозвалась низким, утробным гулом. Через десять минут в обоих жерлах подовых печей уже бушевало ровное, белое пламя, выталкивая холод из каменного мешка пекарни.

— Грета, неси квасцы и крутой кипяток. Мыть корыто, — Марта завязала волосы льняной косынкой, чтобы ни один волос не упал в замес. — Промыть до скрипа. Ошпарить трижды.

Сама она шагнула к тяжелым дверям мучного ларя.

Здесь стояли кули с мукой, поднятые вчера из сухого резервного цейхгауза верхнего яруса. Марта распорола первый мешок. Рожь была отменной: серая, сухого помола, пахнущая сладким зерном, без примеси сорняков и мышиного помета.

Она взяла широкое решето из конского волоса.

Первые пригоршни муки легли на сетку. Марта встала над квашней, расставив ноги для устойчивости, и начала мерно, ритмично двигать руками из стороны в сторону. Белая, пышная пыль посыпалась на чистое, пропаренное дно дубового корыта легким, воздушным холмом. Решето скрипело. Движения Марты были точными, выверенными годами: корпус подавался вперед, бедра качались в такт ударам деревянного обода о ладонь.

Мука ложилась ровно, насыщаясь воздухом, сбрасывая слежалость подвального хранения.

Вскоре в воздухе повисла тонкая мучная взвесь. Она оседала на бровях Марты, на ее разгоряченных, пылающих щеках, тонким белым налетом покрывала открытую кожу в вырезе шерстяного платья, где между ключицами уже проступили мелкие бисерины пота.

— Воду, — бросила она, не сбавляя темпа.

Эльза подтащила ушат. Вода остыла ровно настолько, чтобы не ошпарить закваску: Марта опустила в нее локоть, проверяя тепло плотью, как учила покойная мать.

Она вывалила закваску в центр мучной горы, плеснула теплой воды и опустила в массу обе руки.

Пальцы погрузились в вязкую, живую жижу. Марта начала растирать комочки, смешивая серую закваску с пышной ржаной пылью. Руки работали быстро, захватывая все больше сухой муки с краев, вбивая в смесь воду, пока на дне квашни не заурчала густая, пузырящаяся опара.

— Соль, — приказала она, вытирая лоб плечом. — Горсть. И горного меда полкружки из кладового ларя. Быстро.

Эльза метнулась к полкам, выставила глиняный горшок. Марта сыпанула крупную серую соль, вылила темный, пахнущий вереском мед прямо в опару. Мед должен был дать дрожжам силу подняться против тяжести ржаного зерна в холодном базальтовом замке.

Опара осела и задышала под ее руками, тесто начало оживать, наливаясь теплой упругостью.

— А теперь — весла, — Марта выпрямилась, уперев кулаки в поясницу. Дыхание ее сбилось, грудь под фартуком вздымалась высоко и часто. — Месить будем втроем. Пока опара не начнет отставать от дерева со свистом.

Они взяли тяжелые дубовые весла с широкими плоскими лопастями.

Замес ржаного теста на три сотни голодных ртов был не женской забавой — это была тяжелая, изнурительная мужская работа. Марта наваливалась на весло всем весом своего тела, упираясь коленями в обвязку квашни. Мышцы ее плеч и спины натянулись струнами. Тесто сопротивлялось, чавкало, густело с каждой минутой, требуя все больше силы.

Холщовый фартук Марты намок от пота на груди и пояснице. Пряди каштановых волос выбились из-под косынки, прилипли к взмокшим вискам. На щеке белел широкий след от мучной ладони, еще один след отпечатался на круглом изгибе бедра, куда она упиралась рукой при каждом рывке весла.

Жар от подовых печей становился нестерпимым. Каменные своды прогрелись, выталкивая холод наружу. Запах пекарни менялся с каждой минутой: сырая пыль уступила место сладкому, винному духу бродящего зерна, аромату березового дыма и раскаленного камня.

— Довольно, — Марта бросила весло на край квашни, тяжело переводя дух. Руки ее гудели от натуги. — Закрыть рогожами. Печи освободить от углей.

Грета длинным железным ухватом выгребла раскаленные березовые угли в чугунные ящики под печью. Эльза вымела каменный под мокрой березовой метлой: вода шипела на раскаленных плитах, взлетая белыми облаками чистого пара.

Тесто в квашне подошло стремительно, вспучившись огромным серым куполом, готовым выплеснуться через край.

Марта подошла к столу. Она щедро посыпала доски сухой мукой, зачерпнула деревянным ковшом топленого сала из глиняной крынки и обильно смазала ладони.

Она начала формовать караваи.

Ее сильные пальцы отрывали от общей массы тяжелые, липкие куски теста весом добрых три фунта каждый. Она обминала их на столе, подворачивая края внутрь, придавая им форму высоких круглых ковриг, гладила смоченными в жире руками, заглаживая трещины. Затем брала острый сапожный нож и наносила на верхушку каждого каравая косой, глубокий крест — знак дома Клевер, не дававший корке лопнуть при выпечке. Сверху сыпала щепоть черного дикого тмина, пахнущего анисом и смолой.

Лопата за лопатой.

Широкая деревянная лопата на длинной рукояти с глухим стуком уходила в раскаленное жерло печи, ссаживая сырой, тяжелый каравай прямо на горячий каменный под. Один, второй, пятый, десятый... Печи проглотили пять десятков ковриг за полчаса.

Железные заслонки с грохотом встали на место, заперев жар внутри.

Марта опустилась на лавку у стены, вытянув гудящие ноги. Она сорвала с головы косынку, стряхнула муку и запрокинула голову к закопченному потолку. Сердце колотилось в ребра мерно и сильно. Внутри печей уже начиналось таинство: тесто схватывалось жаром, поднималось, одеваясь в толстую, хрустящую броню.

Запах пошел через сорок минут.

Он не просто заполнил пекарню — он вырвался сквозь щели притвора, пополз по каменным коридорам донжона, скатился по винтовым лестницам во внутренний двор и накрыл казармы нижнего яруса.

Это был первобытный, непобедимый дух ржаного хлеба — плотный, карамельный, с легкой хмельной кислинкой и острой пряностью подпеченного тмина. Запах сытости. Запах дома, которого эти наемники и горные мечники не видели годами, питаясь сухарями из прелой муки и тухлым салом.

Первым у порога пекарни заскрипели подбитые железом сапоги.

Марта поднялась с лавки, подошла к первой печи и сдернула заслонку.

Волна раскаленного, благоуханного воздуха ударила в лицо. Она взяла деревянную лопату и выкатила на свет первый каравай.

Хлеб удался на славу. Высокий, пышный, с темно-коричневой, глянцевой от пара коркой, покрытой мелкими пузырьками. Снизу коврига глухо звенела, когда Марта постучала по ней костяшками пальцев — верный знак, что мякиш пропекся до самого донышка, не оставив сырости.

Она выложила караваи на длинные холщовые постилки на столах, накрывая их чистыми рушниками, чтобы хлеб «отдохнул» и отошел от печного жара.

В дверях стояли люди.

Их было не меньше трех десятков: стрелки в кольчужных рубахах, оружейники с закопченными фартуками, конюхи. Впереди всех переминался с ноги на ногу десятник Брон — здоровенный детина со сломанной челюстью и шрамом через все горло. Воины молчали. Их глаза, дикие и голодные, были прикованы к дымящимся под холстом холмам хлеба. Ни один не смел сделать шаг вперед без разрешения, но ноздри их жадно втягивали горячий пар.

Марта подошла к столу, взяла широкий кухонный нож и разрезала первый каравай пополам.

Хруст лопнувшей корки прозвучал громче выстрела пистоля. Из нутра хлеба вырвался столб белого, густого пара, пахнущего зерном и печью. Мякиш был серым, ноздреватым, упругим — он мгновенно восстановил форму, как только лезвие ножа вышло наружу.

Она отрезала толстый ломоть в два пальца толщиной, густо посыпала его крупной солью и протянула десятнику:

— Пробуй, Брон.

Десятник сделал шаг вперед, неловко стянул с руки грязную боевую рукавицу. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять топора и дробить кости врагов, дрожали, когда он принимал теплый ломоть.

Он поднес хлеб ко рту, вдохнул запах и впился в него зубами.

В пекарне стояла мертвая тишина. Было слышно только, как трещит береста в остывающем очаге.

Брон жевал медленно, закрыв глаза. Горло его судорожно дернулось, проталкивая тяжелый, сытный ком. На небритой, покрытой шрамами щеке старого рубаки внезапно блеснула мокрая полоса.

— Госпожа... — прохрипел он, открывая глаза, и в его взгляде не осталось и следа прежней гарнизонной спеси. — Это... это как у матери в деревне. До того, как нас король в рекруты угнал. Настоящий.

Он повернулся к строю своих людей и рявкнул во всю глотку:

— Настоящий хлеб, парни! Не гниль Дитмара! Хлеб!

Толпа зашумела, подалась вперед.

— Не толпиться, — Марта встала перед столом, подбоченившись, и в ее тоне зазвучала спокойная, хозяйская строгость. — Хлеба хватит на всех. По караваю на два меча. Грета, Эльза — раздавать. Каждому, кто идет в караул на стены — по двойному ломтю и куску соленого сала из верхнего ледника. Кто сунется без очереди — останется на брюкве.

Солдаты подходили по одному. Они брали горячие, обжигающие руки караваи бережно, прижимая их к груди, как драгоценности. Каждый из них, проходя мимо Марты, неловко склонял голову, касаясь пальцами лба:

— Спасибо, хозяйка.

— Дай бог здоровья, госпожа.

— Теперь выстоим...

Лед, державший гарнизон в глухом, волчьем недоверии, растаял окончательно. За три часа у подовых печей эта женщина сделала больше, чем лорд Корвин десятком казней: она накормила их настоящим хлебом. И теперь каждый клинок в этой цитадели принадлежал ей так же безоговорочно, как принадлежал роду Вальдеров.

Когда последний каравай был роздан, а пекарня прибрана, Марта почувствовала, как по вискам стучит тяжелая, густая усталость.

Жар печей вымотал тело. Хотелось тишины, холода и покоя.

Она вспомнила про приказ проверить нижние винные погреба. Дитмар держал ключи от них при себе, и в записях значились три десятка бочек старого горного эля и кислого тернового вина, которые требовалось освидетельствовать на предмет порчи. Если вино превратилось в уксус — его следовало пустить на замачивание мяса и дезинфекцию ран в лазарете, а не списывать в убыток.

Марта взяла с полки тяжелый железный фонарь со слюдяными стенками, зажгла фитиль от тлеющих углей и спустилась по узкой каменной лестнице в самое нутро донжона.

Спуск был долгим. Воздух становился все холоднее, влажнее. Жар пекарни остался позади; на смену ему пришла ледяная, вековая тишина базальтовой толщи.

Погреб встретил ее запахом сырого дуба, прелого мха, забродившего сусла и винного камня.

Это был огромный, низкий подвал с гранитными колоннами, теряющимися во тьме. Вдоль стен на дубовых лежнях лежали циклопические бочки — каждая в два человеческих роста, скрепленная железными полосами в палец толщиной. В дальнем конце темнели ряды мешков с зерном нового урожая, сложенные штабелями до самого свода.

Марта повесила фонарь на кованый крюк, вбитый в одну из колонн.

Желтый, колеблющийся свет очертил круг радиусом в пять шагов. Она подошла к ближайшей пятисотенной бочке с элем, сняла с пояса маленький деревянный молоток и постучала по клепкам снизу вверх, слушая звук.

Бочка была полна на две трети. Дерево звенело глухо, без признаков рассыхания.

Она достала медный щуп, откупорила деревянную втулку сбоку. С тихим шипением вырвалась струйка терпкого, хмельного газа. Марта подставила ладонь, зачерпнула каплю янтарной жидкости и лизнула кончиком языка.

Эль был добрым. Густой, плотный, с легкой торфяной горчинкой. Не скис. Дитмар врал и здесь, готовя списание под предлогом брожения.

Она потянулась за деревянной пробкой, чтобы забить отверстие обратно, как вдруг воздух позади нее изменился.

Ни звука шагов, ни скрипа петель.

Но холод подвала внезапно отступил. Марта почувствовала это кожей спины: в промозглый сумрак погреба ворвалась волна сухого, плотного печного жара. Запах кислого вина перебил дух горячего железа, конского пота, озона и оружейной смазки.

Она замерла с молотком в руке, не оборачиваясь.

Корвин подошел неслышно, словно горная рысь. Тень его накрыла бочку, заслоняя свет фонаря.

Марта ощутила его присутствие каждой клеточкой тела. Он стоял прямо за ее спиной, так близко, что тепло его обнаженной шеи грело ее затылок.

— Говорят, на кухне раздавали золото, — раздался над ее ухом его низкий, рокочущий бас. Вибрация голоса отозвалась в базальтовых плитах под ногами. — Солдаты на валу жуют хлеб со слезами на глазах. Курт говорит, гарнизон готов идти за тобой в пекло.

Марта медленно повернулась.

Корвин был без доспехов. Боевую бригантину он сбросил, оставшись в расстегнутом на груди дублете из грубой воловьей кожи и обтягивающих штанах. Его мощный торс тяжело вздымался. Черная обсидиановая чешуя на правой стороне шеи и скуле тускло блестела в желтом свете фитиля.

Он смотрел на нее сверху вниз, и в его янтарных глазах с вертикальными зрачками полыхал неприкрытый, дикий огонь.

Его взгляд жадно скользил по ее лицу: по раскрасневшимся от жара печи щекам, по белой мучной пыли, осевшей на ее ресницах и прядях волос, по каплям пота в ложбинке между ключицами, где мерно пульсировал багровый знак драконьего брака. Ее шерстяное платье без корсета обтягивало налитую, тяжелую грудь, вздымающуюся от волнения; холщовый фартук был испачкан тестом и мукой, обрисовывая крутые, полные бедра.

Она пахла хлебом. Теплым, живым, свежим ржаным хлебом и женским потом.

Для горного зверя, вечно жившего среди холодной стали и мерзлого камня, этот запах был сильнее любого яда.

— Золото не едят, Корвин, — тихо произнесла Марта, не отводя взгляда. Ее рука с молотком бессильно опустилась вдоль бедра. — Голодный солдат продаст крепость за корку сухаря. Сытый — умрет на стене. Это простой купеческий расчет.

Корвин издал глухой, утробный звук, похожий на рычание сытого льва.

— Расчет, — повторил он, делая шаг вперед и прижимая ее спиной к выпуклому боку дубовой бочки.

Его руки метнулись вперед.

Одной ладонью он выбил деревянный молоток из ее пальцев — инструмент с глухим стуком упал на рассыпанные по полу опилки. Вторая рука, тяжелая, горячая как раскаленный лемех, легла ей на затылок, пальцы запутались в каштановых волосах, срывая остатки косынки.

Он приник к ее лицу.

Его губы коснулись ее щеки, слизывая белую муку с горячей кожи. Язык Корвина был шершавым, требовательным; он провел им по ее виску, по скуле, опустился к уголку губ, жадно пробуя ее на вкус.

— Ты пахнешь жизнью, женщина, — прохрипел он ей в рот. — Тестом. Огнем. Собой.

Марта вздрогнула. Вся усталость этого бесконечного дня, вся тяжесть замеса теста и ледяной холод подвала мгновенно растворились в волне густого, расплавленного жара, ударившего в низ живота. Ее пальцы, все еще хранившие запах тмина и муки, инстинктивно вцепились в ворот его кожаного дублета, сминая грубые швы.

— Корвин... здесь холодно... — выдохнула она, но голос ее сорвался на стон, когда его зубы слегка прикусили ее нижнюю губу.

— Согрею, — оборвал он.

Его колено грубо, властно вклинилось между ее ног, раздвигая тяжелые шерстяные юбки, упираясь в промежность.

Корвин не стал тратить время на расстегивание пуговиц или снятие платья. Его мозолистые ладони скользнули вниз, подхватили подол фартука и шерстяной юбки, сгребая ткань в кулаки, и одним мощным рывком задрали их к самой талии.

Сырой, холодный воздух подземелья коснулся обнаженных бедер Марты. Ее сорочка задралась, обнажая белую, зрелую плоть.

Контраст был ошеломляющим: ледяное дерево дубовой бочки за спиной — и нечеловеческий, печной жар мужчины перед ней.

Корвин опустил ладони на ее обнаженные бедра. Пальцы его глубоко ушли в податливую, мягкую плоть, сжимая ее с собственнической, ненасытной силой. Он оставил на белой коже красные полосы, раздвигая ее ноги шире, прижимая ее крестец к выпуклым клепкам бочки.

— Смотри на меня, — приказал он, тяжело дыша ей в лицо.

Его янтарные глаза потемнели, зрачки расширились почти на всю радужку.

Марта смотрела. В полумраке погреба его лицо казалось ликом древнего базальтового идола, ожившего от запаха свежей крови и теплого хлеба. Она не пыталась закрыться, не пыталась вырваться. Тело ее, разгоряченное трудом у печей, само подавалось навстречу его силе, требуя заполнения, требуя тяжести его плоти.

Корвин дернул завязки на своих кожаных штанах.

Его член вырвался наружу — толстый, темный, раскаленный добела, с вздувшимися венами, пульсирующими в такт бешеному ритму его драконьего сердца.

Он не стал медлить. Он положил широкую ладонь ей на шею, прижимая затылком к дубовому обручу, подцепил ее правое бедро второй рукой, высоко закинув ее ногу себе на поясницу, и вошел в нее одним мощным, слитным толчком.

Марта закричала.

Крик ее потонул в шуме капель, падающих с базальтовых сводов.

Он заполнил ее до предела, до самой глубины. Ее влажные стенки натянулись, сжимая его раскаленный стержень в горячие, пульсирующие тиски. От резкого проникновения перехватило дыхание, перед глазами вспыхнули золотые искры.

Корвин замер внутри нее на долю секунды, зарычав от невыносимого, острого наслаждения.

— Узкая... горячая... моя... — хрипел он, роняя тяжелые капли пота со своего чешуйчатого подбородка на ее обнаженную грудь.

Его пальцы нащупали край выреза ее платья и рванули вниз. Ткань затрещала, пуговицы брызнули в стороны, обнажая пышную, налитую грудь. Корвин впился ртом в ее затвердевший сосок, терзая его зубами и языком, высасывая из нее последние остатки рассудка.

А затем он начал двигаться.

Это был не медленный, ласковый акт в постели под шкурами. Это была яростная, быстрая, первобытная случка на краю дубовой бочки в холодном подвале.

Корвин двигался тяжело и часто, как кузнечный молот. Каждый его толчок сотрясал циклопическую пятисотенную бочку; вино внутри плескалось, глухо ударяясь о клепки. Деревянные обручи скрипели. Его пах с мокрым, чавкающим звуком врезался в ее округлые ягодицы, вбивая Марту в дерево, не давая ни секунды передышки.

Марта металась под ним. Ее пальцы, испачканные мукой, скользили по его взмокшей спине, царапая жесткие пластины обсидиановой чешуи. Белая пыль с ее рук оставалась на его смуглой, лоснящейся коже четкими отпечатками пальцев.

— Корвин... о боги... Корвин! — стонала она, запрокидывая голову, ударяясь затылком о дуб, захлебываясь собственным наслаждением.

Ее тело отзывалось на каждый его выпад с бешеной, ненасытной податливостью. Ее соки обильно смазывали его движение, позволяя ему входить до самого упора, касаясь шейки матки, заставляя мышцы живота ходить ходуном под ударами его стального пресса.

Он перехватил ее крепче, обхватив обеими руками под бедра, оторвав ее ноги от пола, держа весь вес ее зрелого, тяжелого тела на весу.

В этой позе глубина стала запредельной.

Марта почувствовала, как внутри нее скручивается тугая, ослепительная пружина. Воздуха в подвале не хватало. Пахло вином, мукой и их собственным, раскаленным потом.

— Еще... — простонала она, впиваясь ногтями в его чешуйчатое плечо. — Корвин, сильнее!

Рык лорда разорвал полумрак.

Он ускорил темп до сокрушительного предела. Три, четыре, пять бешеных, яростных ударов, во время которых мир для Марты сузился до точки невыносимого, обжигающего огня внизу живота.

Оргазм разорвал ее изнутри.

Внутренние мышцы Марты свело непрерывной, бешеной судорогой, намертво зажавшей его плоть. Она выгнулась дугой, закричав во весь голос, отдаваясь сокрушительной волне экстаза, смывшей все мысли, все страхи и всю усталость.

Корвин издал утробный, победный рев.

Его чешуя вспыхнула багровым отсветом. Он вогнал себя в нее до самого основания и замер, изливаясь в ее пульсирующее лоно густыми, обжигающими толчками семени. Его тело мелко дрожало, прижимая ее к бочке с такой силой, что дубовые доски жалобно затрещали.

Они застыли в полумраке погреба, тяжело, хрипло дыша в унисон.

Тишина подземелья вернулась, нарушаемая лишь звуком капель пота, срывающихся с его груди на ее бедра, и мерным журчанием вина в задетой бочке.

Марта опустила голову ему на плечо, чувствуя, как его тяжелый член медленно опадает внутри ее раскаленного, мокрого чрева. Ее пальцы все еще сжимали его чешую, впитывая успокаивающееся тепло зверя.

И в этот миг тишину разорвало.

Глухой, вибрирующий металлический удар прокатился сквозь толщу базальтовых перекрытий замка.

БОМ-М-М.

Звук пришел сверху, сотрясая камень под их ногами. За ним последовал второй, третий — частые, тревожные удары тяжелого бронзового колокола.

Набат с Южной дозорной башни.

Сигнал военной тревоги высшей степени опасности.

Корвин мгновенно замер. Вся расслабленность оргазма слетела с него за долю секунды. Его янтарные зрачки сжались в две тонкие вертикальные щели, чешуя на шее мгновенно встала на дыбы, наливаясь тяжелым, смоляным блеском.

Он плавно, быстро вышел из ее тела.

Марта судорожно подобрала юбки, спустив ноги на холодный пол, чувствуя, как семя стекает по внутренней стороне бедер. Дрожащими пальцами она попыталась запахнуть разорванный лиф платья.

Сверху, по винтовой каменной лестнице, уже грохотали подбитые железом сапоги.

В погреб кубарем скатился запыхавшийся сотник Курт. Лицо старого воина было белым от дорожной пыли и ярости, на боку звенел обнаженный наполовину палаш.

— Милорд! — гаркнул Курт, задыхаясь на бегу и останавливаясь в пяти шагах от тяжело дышащего лорда. — Тревога на перевале!

Корвин завязал шнуры на штанах одним резким движением и шагнул вперед, заслоняя Марту спиной:

— Кто?

— Столичные псы, милорд! — отчеканил сотник, вытирая пот со лба латной рукавицей. — Две сотни конных кирасиров и рота стрелков! Идут открыто по тракту, смели наш дозор на Нижней заставе!

Курт перевел дыхание и добавил, глядя прямо в горящие глаза лорда:

— Впереди отряда — желтые штандарты Главного королевского казначейства. А ведет их личная карета виконта Джулиана Олфорда. Требуют открыть ворота именем короля для исполнения судебного решения об аресте замка!