ГЛАВА 10: ЗОЛОТО И ПЛОТЬ

Дракон менялся на глазах.

Превращение шло тяжело, с влажным треском вправляющихся суставов и сухим шелестом отступающей брони. Огромные кожистые крылья складывались, втягиваясь под кожу спины; костяные щитки истончались, трескались и распадались на мелкие чешуйки, уходя вглубь плоти. Морда зверя укорачивалась, зубы вставали на человеческие места.

Спустя минуту на обледенелых плитах парапета на четвереньках стоял Корвин Вальдер.

Лорд был наг по пояс. Обрывки кожаной бригантины валялись в стороне. Его широкая грудь, покрытая потеками засохшей черной крови и копотью, судорожно вздымалась. На плече темнела глубокая рваная рана от арбалетного болта, ребра были покрыты сизыми кровоподтеками, а остатки обсидиановой чешуи на ключицах и скуле еще тлели тусклыми, остывающими искрами.

Он медленно, превозмогая слабость, поднял голову.

Взгляд его янтарных глаз, в которых вертикальные зрачки медленно округлялись, упал на валяющуюся чугунную жаровню, на рассыпанные по плитам угли и на Марту.

Она стояла перед ним, расправив плечи, высокая, крепкая, пахнущая железом, дымом и жаром печи. На ее щеке чернела полоса копоти, на груди над вырезом платья мерно, успокаивающе горел знак драконьего союза, а серебряная цепь с ключами на широких бедрах тяжело оттягивала пояс.

Корвин тяжело оперся кулаком о камень, поднимаясь с колен. Ноги его дрожали от чудовищного отката магии.

За его спиной скрипнула дверь башни.

На площадку вывалились люди. Впереди, хромая и опираясь на древко рогатины, шел перевязанный сотник Курт с десятком мечников. А за их спинами, подталкиваемые в спины копьями, жались выжившие столичные гости: барон фон Штольц в изорванном плаще, его секретари с перекошенными от страха лицами и двое уцелевших капитанов кирасиров без кирас и оружия. Они замерли у входа, с ужасом глядя на следы боя, на обугленные плиты и на лорда, вернувшего человеческий облик.

Корвин не посмотрел на вошедших.

Он сделал три шага навстречу Марте. Каждый его шаг отдавался глухим стуком босой ступни по холодному камню.

Остановившись перед ней вплотную, исполин тяжело опустился на колено прямо в мокрую золу у ее ног.

Гарнизон ахнул. Мечники замерли, забыв опуститься на оружие. Владыка Базальтового Предела, не преклонявший головы ни перед королями, ни перед богами, стоял на коленях перед купеческой дочерью.

Корвин поднял свои огромные, покрытые ссадинами и копотью руки. Его пальцы — все еще грубые, мозолистые, с остатками чешуи на запястьях — бережно, словно хрупкое стекло, взяли обожженную правую ладонь Марты.

Он поднес ее пальцы к своим губам.

Его поцелуй был долгим, горячим, шершавым от щетины. Он прижался губами к ее содранной коже, вдыхая запах ее плоти, смешанный с гарью победы, и закрыл глаза.

— Ты спасла замок, — прохрипел Корвин. Голос его был глухим, сорванным, но в нем звенела беспредельная, почти молитвенная покорность зверю своей единственной госпоже. — Ты спасла мой хребет, женщина. Черный Пик твой. До последнего камня, до последней капли моей крови.

Марта не отняла руки. Ее пальцы мягко скользнули по его спутанным, мокрым волосам, огладили выступающие бугры на затылке и легли на его чешуйчатую шею, чувствуя, как под кожей ровно и мощно бьется усмиренный драконий пульс.

— Встань, муж, — спокойно произнесла она, глядя поверх его плеча на сжавшегося барона фон Штольца. — У нас есть незаконченные расчеты со столицей. А купцы не любят, когда долги висят до полудня.

В Главном зале цитадели на рассвете горели все очаги.

Огромные стволы вековой лиственницы гудели в каминах, выталкивая утреннюю стужу сквозь затянутые парусиной стрельчатые окна. На дубовом помосте, за столом, на котором еще виднелись следы от вчерашних когтей лорда, сидела Марта.

Корвин стоял за ее правым плечом. Он накинул на плечи тяжелый волчий плащ, рану на плече стягивала льняная повязка с дегтем, но меч в ножнах висел у бедра, и рука его покоилась на рукояти с ленивой, смертоносной готовностью.

Перед помостом на коленях стояли столичные визитеры.

Барон фон Штольц больше не прятал лицо в надушенный платок. Напудренный парик исчез, лысина ревизора была покрыта сажей, а пухлые щеки тряслись мелким, непрерывным студнем. Рядом с ним двое секретарей торопливо макали гусиные перья в чернильницы, расставив складные конторки прямо на базальтовых плитах.

На столе перед Мартой лежал широкий свиток плотного пергамента из королевской канцелярии.

Марта водила пальцем по строкам, написанным под ее диктовку:

— Пишите, господа крючкотворы, — ее голос звучал мерно, сухо, с той беспощадной точностью, с какой в лавках отвешивают соль. — «Мы, полномочные представители Королевского казначейства и Тайного совета короля Либерштадта, сим подтверждаем, что виконт Джулиан Олфорд вступил в преступный сговор с наемными егерями, совершил вооруженное нападение на цитадель Базальтового Предела, взорвал пороховой арсенал и пал в бою от руки защитников крепости как государственный изменник и клятвопреступник». Записали?

— За... записали, госпожа... — заикаясь, просипел старший секретарь, судорожно выводя буквы.

— Далее, — Марта постучала ноготком по дубовой столешнице. — «Все обвинения в государственной измене, выдвинутые против лорда Корвина Вальдера, признаются ничтожными, сфабрикованными и аннулируются в полном объеме. Корона подтверждает вечный статус автономии Базальтового Предела, право свободного сбора пошлин на перевалах и освобождение от любых податей сроком на сорок лет».

Барон фон Штольц судорожно втянул воздух через нос:

— Но, госпожа... сорок лет... Совет короля никогда не утвердит...

Рука Корвина на рукояти меча слегка шевельнулась. Сталь в ножнах издала тихий, предупреждающий шелест на четверть вершка.

Барон мгновенно зажал рот ладонью и закивал так часто, что его тройной подбородок затрясся:

— Утвердит! Государственный совет утвердит все до единой запятой! Сию же секунду подпишу!

— Разумеется, утвердит, — Марта холодно усмехнулась. — И последнее. Расчет по долгам за поставки руды и оружейной стали. Сумма в восемьсот сорок тысяч крон списывается в зачет королевского выкупа за жизнь барона фон Штольца и офицеров конвоя, взятых в плен. В качестве неустойки за разрушенные ворота и сгоревший цейхгауз казначейство обязуется поставить на Черный Пик до первого весеннего паводка: шестьсот кулей отборного пшеничного зерна, сто бочек белой соли, сорок тюков тонкого сукна и тридцать бочек дегтя.

Она придвинула пергамент к краю стола:

— Печать, барон. И подпись.

Фон Штольц подполз на коленях к столу, схватил перо дрожащими пальцами, расписался размашистым, полным ужаса росчерком и вдавил в горячий воск Большую гербовую печать казначейства.

Марта взяла документ, проверила каждую строчку, дождалась, пока застынет сургуч, и аккуратно свернула свиток, перевязав его красной шелковой тесьмой.

Она подняла взгляд на столичных чиновников:

— Вы уедете из замка на рассвете завтрашнего дня. В сопровождении десятка наших мечников, которые проследят, чтобы вы не свернули с тракта до самой заставы Либерштадта. Если хоть одно зерно из обещанного обоза не прибудет вовремя — лорд Вальдер лично спустится в долину за расчетом. А как он собирает долги, вы видели сегодня ночью.

— Поняли, госпожа... все сделаем, клянемся честью! — забормотал барон, пятясь на четвереньках к выходу, увлекая за собой секретарей.

Марта повернулась к Корвину и протянула ему свиток:

— Контракт закрыт, лорд. Баланс сведен с прибылью.

Корвин взял пергамент, не глядя швырнул его на стол и обнял Марту за талию, прижав ее спину к своей груди.

— Плевать на свиток, — прорычал он ей в затылок, обдавая ухо горячим дыханием. — Ты — моя лучшая добыча, хозяйка.

К полудню Черный Пик праздновал.

Буран утих, оставив над вершинами прозрачное, высокое синее небо. Во дворе дымились костры: ратники расчищали пролом, сбивали новые дубовые ворота из корабельного леса и сваливали трофейное оружие в цейхгауз.

В Большой трапезной столы ломились от угощений.

Гарнизон гулял открыто, широко, без оглядки на прежнюю нужду. Марта приказала выкатить из нижних погребов пять трехсотенных бочек старого горного эля, в печах снова дымились караваи свежего ржаного хлеба с тмином, а на вертелах шипели три целые туши баранов, запеченные с чесноком и розмарином.

Солдаты стучали оловянными кубками по столам, орали победные песни и хватали жирными руками куски мяса.

Когда Марта вошла в залу под руку с Корвином, гул голосов смолк лишь на мгновение — а затем трапезная взорвалась таким оглушительным, яростным ревом, что со сводов посыпалась штукатурка.

— Хозяйка! — взревел десятник Брон, поднимая над головой рог с пенным элем. — Слава Марте Вальдер!

— Слава госпоже! — подхватили две сотни глоток. Мечники вскакивали с лавок, обнажали мечи и стучали клинками о щиты, салютуя женщине, спасшей их от голода, предательства и рабства.

Сотник Курт, сидевший на почетном месте у очага с забинтованным плечом, с трудом поднялся на ноги, перехватил кубок здоровой рукой и низко, почтительно склонил седую голову:

— За мать нашей крепости! За ту, что держит ключи крепче, чем мы держим палаши! Пей до дна, гарнизон!

Марта улыбнулась — спокойно, уверенно, принимая эту дань как должное. Она взяла серебряный кубок из рук Корвина, отпила глоток густого, терпкого хмельного меда и подняла руку, усмиряя вой воинов:

— Ешьте, воины. Завтра начнем отстраивать барбакан. В Черном Пике больше не будет пустых амбаров и гнилого мяса. Это слово дома Вальдер!

Новый шквал криков сотряс вековые стены.

Корвин наклонился к ее уху, его ладонь тяжело легла на ее бедро сквозь шерсть платья:

— Довольно речей. Пошли наверх.

В господских покоях верхнего яруса стояла блаженная, густая тишина.

Окна были наглухо закрыты тяжелыми деревянными ставнями, сквозь которые не проникал шум пирующего гарнизона. В камине мерно потрескивали березовые поленья, наполняя комнату ровным, сухим теплом.

Но Корвин повел ее дальше — в скальную купальню.

Серные источники работали без устали: горячая, прозрачная вода непрерывно наполняла базальтовый бассейн, поднимая клубы густого пара, пахнущего минералами, хвоей и сухой горной лавандой. Служанок Марта отослала прочь; на каменной скамье лежали лишь стопки чистого полотна и куски душистого мыльного корня.

Корвин подошел к Марте сзади.

Его пальцы — осторожные, непривычно ласковые для воина — расстегнули пряжку серебряной цепи с ключами. Железо с глухим звоном легло на скамью. Затем его руки распустили завязки на ее платье.

Одежда, испачканная гарью и копотью осады, упала к ее ногам. Следом соскользнула полотняная сорочка.

Марта осталась нагой в клубящемся мареве пара.

Корвин сбросил штаны и повязку с плеча. Он взял ее за руку и бережно повел вниз по каменным ступеням в обжигающе горячую, целебную воду бассейна.

Марта тихо застонала, когда вода сомкнулась над ее плечами.

Жар источника проник до самых костей, вымывая из мышц ломоту, смывая память о поднятой жаровне, о свисте арбалетного болта и криках умирающих врагов. Ее тело расслабилось, отдаваясь во власть благодатного тепла.

Корвин сел на каменный уступ позади нее, усадив Марту между своих широких бедер.

Он взял кусок льняной ветоши, намылил его густой пеной мыльного корня и начал омывать ее тело.

Его руки двигались медленно, благоговейно. Он смывал черную полосу сажи с ее щеки, мягко проводя тканью по нежной коже, целовал ее висок, смывал капли запекшейся крови с ее ключицы, бережно огибая пульсирующий багровый знак драконьего союза. Он намыливал ее сильные, белые плечи, ее высокую, пышную грудь, взвешивая тяжелую плоть на своей широкой ладони, массируя отвердевшие темные соски круговыми движениями.

Марта откинула голову ему на плечо, прикрыв глаза. Вода ласкала кожу, руки мужа согревали лучше любого огня.

— Ты пахнешь битвой, Марта, — шептал он ей в ухо своим низким, бархатным басом. — И пахнешь жизнью. Ни одна столичная кукла не стоит одного волоса с твоей головы.

Он опустил руки ниже, в прозрачную толщу воды. Его ладони гладили ее округлый, мягкий живот, пальцы утопали в податливом тепле ее боков, сминали широкие, тяжелые бедра. В этих прикосновениях не было грубой спешки: это было чистое, безраздельное поклонение зрелой женской силе, спасшей его дом от гибели.

Они вышли из бассейна, когда вода начала остывать.

Корвин вытер ее насухо большим куском небеленого холста, завернул ее плечи в теплое сукно и на руках вынес обратно в спальню.

Он опустил Марту на край исполинского дубового ложа, устланного свежими, пушистыми оленьими шкурами.

Сукно соскользнуло с ее плеч. Марта осталась сидеть на краю постели, опустив босые ноги на серые плиты, освещенная мягким, золотистым светом догорающего камина.

Ее тело было ослепительно чистым, распаренным, налитым спелым, сытым соком. Капли влаги блестели на ее полной груди, мерно вздымающейся в такт глубокому дыханию; мягкий, круглый животик уютно подрагивал, а широкие, монументальные бедра манили теплом и податливостью.

Корвин не стал ложиться рядом.

Он опустился на колени прямо перед ней, на шкуры у ее ног.

Его темное, мускулистое тело, исчерченное старыми и свежими шрамами, казалось монолитом рядом с ее белизной. Обсидиановая чешуя на его груди полностью уснула, превратившись в гладкие, матовые отметины, не таящие угрозы.

Он положил свои широкие ладони на ее колени.

Марта посмотрела на него сверху вниз. В ее темных глазах горело спокойное, победное торжество хозяйки, знающей свою власть над сильнейшим хищником этих гор.

— Корвин... — выдохнула она.

Вместо ответа лорд наклонился вперед и прижался губами к внутренней стороне ее левого бедра.

Поцелуй был долгим, горячим, влажным. Марта вздрогнула, пальцы ее инстинктивно запутались в его жестких смоляных волосах.

Корвин двигался медленно, поднимаясь выше. Его губы целовали податливую, нежную плоть ее бедер, оставляя пылающие дорожки на белой коже. Он прикусывал мягкие складки, слизывал капли оставшейся влаги, вдыхал терпкий, сладковатый аромат ее раскрывающегося лона.

Его руки легли на ее талию. Пальцы сжали податливую плоть ее боков с той жадной, ненасытной силой, от которой по телу Марты разливалось густое, расплавленное томление.

Он прижался лицом к ее круглому, мягкому животу.

Корвин целовал складку под ее пупком, целовал ямочки на ее пояснице, когда она подавалась вперед, прижимался щекой к ее теплой плоти, слушая мерное урчание ее сытого нутра.

— Моя, — глухо бормотал он, и вибрация его голоса отдавалась в ее лоне острой, тягучей судорогой. — Моя земля. Моя крепость. Моя жизнь.

Марта раздвинула ноги шире, принимая его поклонение. Стыд, который столица пыталась привить ей годами, обратился в прах. Здесь, на вершине Черного Пика, ее вес, ее пышность, ее широкие бедра были венцом творения, источником силы для целого клана.

Она потянула его за плечи вверх:

— Иди ко мне, муж.

Корвин поднялся с колен. В его янтарных глазах больше не было слепого безумия зверя — там плескалась бездонная, раскаленная страсть мужчины, нашедшего свою пару.

Он лег между ее разведенных бедер, опершись на локти, упершись своим твердым, налитым жаром стволом в ее мокрое, пылающее лоно.

Их взгляды встретились.

Марта обхватила его поясницу полными, сильными ногами, запечатывая его в себе, и подалась тазом навстречу.

Он вошел медленно, глубоко, до самого основания, заполняя ее нутро до предела.

Стоны их слились воедино, улетая под высокие базальтовые своды замка. Внешних врагов больше не существовало: отряд Либерштадта был разбит, предатели сгинули на дне ущелья, а казначейство подписало мир.

В этой спальне, среди диких скал и вечного огня, осталась лишь полноправная хозяйка — и зверь, отдавший ей свое сердце, свое право и свою плоть.