ГЛАВА 9: ОГОНЬ И КАМЕНЬ

Каменная крошка сыпалась за ворот платья колючей, сухой крупой.

Эхо от взрыва в пороховом погребе еще гудело в монолитных плитах пола, когда Корвин одним слитным движением сорвал со стены наголенники. Железные пластины с глухим бряцанием сомкнулись вокруг его мускулистых икр; пряжки из сыромятной кожи вошли в пазы с короткими щелчками. Он не тратил времени на кольчугу: поверх голой груди, где сквозь кожу уже проступали черные чешуйчатые гребни, лорд набросил кожаную бригантину с клепаными стальными полосами. Ремень с тяжелым боевым топором захлестнул его талию за секунду до того, как его пальцы сомкнулись на рукояти двуручного клеймора из темной горной стали.

Оружие вышло из деревянной стойки без единого лишнего шороха.

— Засов на три оборота, — бросил Корвин через плечо. Голос его уже вибрировал на той низкой, утробной ноте, от которой в углах комнаты начинали дрожать подвешенные пучки сухой мяты. — Двое караульных у наружной двери останутся здесь. Если ступени займут чужаки — рубите веревки на люке, заваливайте ход дубовыми сундуками.

Марта подошла к нему, затягивая широкий кожаный пояс с замковыми ключами. Железо звякнуло о серебряную цепь.

— Корвин, в нижнем дворе бочки со смолой, — отчеканила она, заглядывая в его янтарные глаза, где зрачки уже сузились в вертикальные иглы. — Если огонь от ворот дойдет до дровяного навеса, замок наполнится удушливым дымом через вентиляционные продухи за четверть часа. Нужно перекрыть заслонки в погребах.

— Сиди здесь, — рявкнул он, и этот окрик хлестнул по лицу горячим воздухом.

Его широкая ладонь, уже покрытая жестким обсидиановым панцирем по самые костяшки, с силой легла ей на затылок. Он притянул Марту к себе, впечатав ее лоб в твердое железо своего нагрудника, жадно поцеловал в губы, оставив на них привкус меди и серного чада, а затем оттолкнул назад, прямо на постель:

— В донжоне ты в безопасности. Не суйся вниз, женщина!

Он вылетел за дверь. На площадке винтовой лестницы грохнули его кованые сапоги. Следом скрежетнул тяжелый наружный засов: двое молодых мечников из личной стражи лорда послушно заперли дубовую створку снаружи, отрезая господские покои от остального замка.

Марта не осталась сидеть на оленьих шкурах ни секунды.

Она поднялась на ноги, натянула темно-зеленое шерстяное платье, застегнула пояс и шагнула к двери. Толстый дуб в три пальца толщиной стоял мертво. Снаружи доносилось частое, сбивчивое дыхание караульных и звон наконечников копий о каменные плиты.

— Открывай, — произнесла Марта. Голос ее был ровным, без крика, но плотным, как суконное полотно двойной валки.

— Не велено, госпожа! — отозвался из-за досок сиплый мальчишеский голос. — Милорд приказал держать вас на замке, пока...

— Открывай, щенок, пока я не вспомнила имя твоей матери, — Марта опустила ладонь на железную скобу изнутри. — Там, внизу, горят конюшни. В проломе орудуют столичные наемники. Если через пять минут пороховые бочки в верхнем арсенале не получат охрану, а раненых некому будет перевязывать, твой лорд останется без гарнизона к рассвету. А ты пойдешь под суд за неисполнение приказа хозяйки. Считаю до трех. Раз.

За дверью послышалась короткая заминка, затем нервный шепот второго солдата:

— Отопри, дурень. Она же его под себя подмяла за два дня. С нее станется с нас шкуру спустить.

Железный брус со скрежетом подался в сторону. Створка распахнулась.

Двое караульных в кожаных полудоспехах вытянулись перед ней в струну, испуганно пряча глаза. Марта даже не посмотрела на них.

— За мной, — бросила она на ходу, подбирая тяжелый подол платья левой рукой, а в правой сжимая длинный отцовский нож с костяной рукоятью. — Ты — бегом в оружейную, тащи на третий ярус все тюки сырой парусины, какие найдешь. Будем глушить дымоходы. Ты — со мной в трапезную. Живо!

Они сбежали по винтовой лестнице в клубящуюся серую мглу.

На среднем ярусе донжона воздух уже горчил. Взрывная волна выбила часть слюдяных окон в коридорах, и сквозняк затягивал внутрь хлопья копоти и едкий запах горелого мяса.

В Главной трапезной царил дикий хаос.

Женщины из челяди жались к дальней стене у потухшего очага. Эльза выла в голос, размазывая сажу по щекам; две судомойки безуспешно пытались запихнуть в подполье визжащего от страха поваренка. На полу валялись брошенные плошки с остывшим оленьим жиром, растоптанные ломти утреннего хлеба и перевернутые кувшины с кислым элем.

Марта переступила порог, и звон ключей на ее поясе разорвал бабий визг резким металлическим щелчком.

— Замолчать! — рявкнула она, и сила ее голоса заставила высившуюся у очага экономку Хедвиг вжать голову в плечи.

Женщины осеклись. Эльза поперхнулась собственным рыданием, вытирая нос рукавом холщовой рубахи.

— Смерти испугались? — Марта подошла к центральному дубовому столу, сдернула с него испачканную скатерть и отшвырнула ее в угол. — Если будете голосить, как овцы под ножом мясника, наемники доберутся сюда быстрее, чем Корвин переломит их сотника. Слушать меня!

Она повернулась к застывшей экономке:

— Хедвиг! Все котлы с кухни — сюда, на очаг. Развести огонь чистыми березовыми дровами, без сосновой смолы. Воду кипятить непрерывно. Тащи все льняное полотно, какое есть в бельевых сундуках господского яруса. Рубить на полосы в четыре пальца шириной. Чистые полотенца вымачивать в крепком уксусе — от угара.

Старая экономка моргнула, ее бледные губы задрожали:

— Но, госпожа... господское белье... тонкий лен...

— Я сказала: рубить! — Марта ударила ладонью по дубовой столешнице так, что посуда на полках подпрыгнула. — Шелк и лен мы купим на ярмарке, если выживем. А если сдохнем — саваны вам шить будет некому! Эльза, Грета — сгребайте посуду со столов. Этот стол — под перевязку. Второй — под инструменты и припарки. Скребите доски солью и крутым кипятком. Быстро!

Приказ был понятен, прост и предметен. Паника отступила перед необходимостью считать, рубить и греть. Женщины засуетились: загремели медные тазы, Эльза бросилась раздувать угли в очаге сухим березовым лыком, немая Грета с топором в руках накинулась на стопки старого постельного полотна, с треском распарывая швы.

Двойные дубовые двери, ведущие на галерею внутреннего двора, с грохотом распахнулись.

В залу ввалились двое ратников в изрубленных кольчугах. Они волокли под руки сотника Курта.

Ноги старого воина волочились по базальтовым плитам, оставляя широкую, дымящуюся на холоде полосу черной крови. Его левое плечо было разворочено: пластинчатый наплечник сорван, а из ключицы торчал короткий четырехгранный арбалетный болт из сырого железа. Из пробитой кольчуги толчками вытекала темная густая жижа.

— Сюда, на дуб! — скомандовала Марта, подбегая к столу.

Солдаты с натужным кряхтением подняли сотника и уложили его на чисто выскобленные доски. Курт тяжело хрипел, его веки вздрагивали, открывая белки глаз; зубы сжались так, что изо рта сочилась кровавая пена.

— Арбалетчики со стен бьют... — просипел один из бойцов, молодой парень с обожженной щекой. — Королевские егеря закрепились в караулке у пролома. Засыпали ров фашинами, лезут по трем лестницам сразу! Лорд там один рубится, держит проход во второй ярус...

— Не скулить, — Марта перехватила нож, подошла к плечу сотника и одним точным движением вспорола толстый суконный поддоспешник вокруг раны. Ткань, пропитанная кровью и гарью, с глухим треском разошлась. — Держите его за ноги и здоровое плечо. Навалитесь всем весом.

Она взглянула на торчащее железо. Болт вошел глубоко, расколов кость, но наконечник вышел наружу со стороны лопатки.

— Эльза, дай клещи из ящика плотника и чашу с пережженной солью, — Марта говорила ровно, как приказчица, проверяющая бракованную ткань. — Грета, держи таз.

Она взяла тяжелые кузнечные клещи с длинными ручками. Пальцы ее не дрожали. В детстве, когда на ткацкой фабрике отца водяное колесо затягивало руку подмастерья, Марта стояла рядом со старым лекарем и держала лучину. Она знала запах паленого мяса, знала хруст хрящей и цену потерянной секунды.

— Терпи, Курт, — негромко сказала она воину.

Ее рука накрыла лоб сотника. Старый рубака открыл мутные глаза, увидел спокойное, круглое лицо хозяйки, залитое светом факелов, и его челюсти свело еще крепче. Он лишь коротко кивнул.

Марта захватила железный стержень болта у самого основания кожи, уперлась левым кулаком в ключицу сотника и одним мощным, коротким рывком провернула и выдернула стрелу по ходу раневого канала.

Кровь брызнула горячей струей, заляпав ее платье и щеку. Курт выгнулся дугой, из его горла вырвался придушенный стон, и он обмяк, потеряв сознание.

— Соль! — крикнула Марта.

Она щедро сыпанула крупную серую соль прямо в зияющую рану, останавливая гнилостный ток, затем прижала к развороченному плечу толстый ком льняной ветоши, смоченной в крутом кипятке с квасцами. Зашипело. Запахло паленой плотью, но кровь перестала бить ключом, сменившись темной сукровицей.

— Бинтуйте, туго, через подмышку и шею, — приказала она ратникам, вытирая окровавленные руки чистым полотенцем. — Как очнется — влить в глотку две кружки подогретого эля с перцем. Он будет жить. А вы двое — живо на верхнюю галерею! Тащите туда котлы со смолой, лейте прямо на штурмовые лестницы у барбакана! Кто позволит им поставить крючья — лично сброшу со стены!

— Слушаемся, госпожа! — гаркнули бойцы, глядя на окровавленную купеческую дочь с диким, суеверным восторгом, и бросились вон из трапезной.

Марта подошла к узкой бойнице, выходившей на нижний двор цитадели.

Снизу доносился рев, от которого стыла кровь.

Внутренний двор Черного Пика превратился в кипящий котел смерти. Снежный буран вздымал крутящиеся белые вихри, но внизу снег не удерживался на камнях — он таял, смешиваясь с грязью, золой и лужами свежей крови.

Нижние ворота были вырваны с корнем. В проломе догорали остатки дубовых створок, освещая багровыми сполохами наступающие ряды столичных латников.

Их было не меньше сотни. Королевские кирасиры спешились, объединившись с наемными егерями в железных шапелях. Они двигались сплошной стеной: впереди шли рослые бойцы с тяжелыми деревянными павезами, обитыми полосовым железом, а из-за их плеч щетинились длинные алебарды и пики. Они методично выдавливали защитников замка к подножию донжона.

И посреди этого ада стоял Корвин.

Лорд был отрезан от своих людей.

Минутой ранее осадная бомбарда либерштадтцев, втащенная на колесах прямо в пролом, дала залп по внутренней надвратной арке. Массивный свод из колотого гранита рухнул с оглушительным треском, завалив проход многотонными глыбами и горящими балками. Гарнизон Вальдера остался по ту сторону завала, а Корвин оказался в каменном мешке перед лестницей донжона — один против трех десятков тяжеловооруженных гвардейцев.

Клеймор в его руках свистел с яростной, сокрушительной скоростью.

Лорд уже не был человеком в привычном смысле. Бригантина на его груди лопнула под напором вздувшихся мышц: широкие полосы вываренной кожи висели лохмотьями, обнажая черную броню обсидиановой чешуи. Пластины сомкнулись в сплошной монолит, закрывая торс, шею, плечи и лицо до самых бровей.

Корвин сделал выпад. Двуручный меч со страшной силой врубился в край вражеской павезы.

УДАР.

Дубовый щит в два пальца толщиной разлетелся на куски, словно сухая дранка. Лезвие клеймора прошло дальше, разрубив плечевой сустав столичного кирасира вместе со стальным наплечником и кольчугой. Воин рухнул в снежную слякоть с коротким хрипом.

Корвин крутанулся на пятках, уходя от выпада алебарды. Острие кованого топора скользнуло по чешуе на его ребрах, выбив сноп ярких желтых искр, но не оставив даже царапины на антрацитовой броне. Лорд перехватил древко левой рукой — когти намертво впились в ясень — и с корнем вырвал оружие из рук наемника, впечатав рукоять меча в забрало врага. Шлем смялся внутрь, раздробив череп солдата в кашу.

Но врагов было слишком много.

Они смыкали кольцо. Из-за спин копейщиков выскочили четверо егерей с тяжелыми осадными самострелами. Наконечники их болтов были вымочены в черном составе — Марта узнала тусклый блеск горной сурьмы и солей серебра, разъедающих плоть при соприкосновении.

— Залп! — проорал офицер в позолоченной кирасе, укрывшийся за телами своих людей.

Тетивы ударили разом.

Четыре тяжелых стальных болта со свистом рассекли воздух. Два отскочили от чешуйчатой груди Корвина с визгливым звоном, третий вонзился в бедро чуть выше колена, где пластины расходились при шаге, а четвертый пробил правое плечо, войдя в тело на четыре пальца.

Корвин покачнулся.

Звериный рык, вырвавшийся из его пасти, был полон не боли — первобытной, слепой, сокрушительной ярости. Он выдернул болт из бедра голой рукой, не обращая внимания на хлещущую кровь, и отбросил его в сторону.

Кольцо латников придвинулось ближе. Алебарды опустились на уровень его груди. Они рассчитывали взять горного владыку измором, зажать в угол и добить железными кольями.

— В пролом! — орал столичный капитан. — Добейте зверя! Десять тысяч крон за его голову!

Марта прижалась лбом к холодному камню бойницы. Ее ногти впились в подоконник так, что костяшки побелели. Клеймо над ее левой ключицей пульсировало бешеным, жгучим огнем, связывая ее душу с агонией мужа.

Она вспомнила его слова в карете на перевале:«Если я когда-нибудь сломаю эти цепи и обернусь целиком — назад дороги не будет... Разум сгорает дотла...»

Корвин опустил меч. Он понял: с тремя ранами от отравленного железа он не удержит проход к лестнице донжона. Через минуту латники сомнут его и ворвутся наверх, к Марте.

И он сделал свой выбор. Он выбрал ее жизнь ценой собственного разума.

Скала под цитаделью закричала.

Это не было звуком боя. Это был гул тектонического разлома, идущий из самого чрева горы.

Базальтовые плиты двора под ногами нападающих пошли мелкой, дрожащей волной. Лужи крови и растаявшего снега вскипели, выбрасывая пузыри пара. С зубчатых стен верхнего яруса сорвались и рухнули вниз целые пласты намерзшего за зиму льда.

Воздух вокруг Корвина побелел от жара.

Клеймор выпал из его рук — тяжелая сталь со звоном ударилась о камни, но этот звон утонул в звуке, от которого у наступающих гвардейцев заложило уши.

Это был треск рвущейся человеческой плоти и расширяющихся костей. Древняя кровь сорвала железные оковы.

Корвин запрокинул голову назад. Из его горла рванулся рев — такой низкий, чудовищный и вибрирующий, что трое столичных солдат в первых рядах выронили копья и упали на колени, зажимая уши латными рукавицами. Из ноздрей и глазниц их шлемов брызнула кровь от перепада давления.

Тело лорда Черного Пика распрямилось, увеличиваясь в размерах с каждой долей секунды.

Мышцы его спины вспучились, взламывая остатки одежды и доспехов. Лопатки разошлись в стороны, и из-под лопнувшей кожи с влажным хрустом вырвались две гигантские костяные дуги, затянутые толстой, иссиня-черной кожистой перепонкой. Крылья. Они расправились со свистом боевого паруса на ветру, перекрывая ширину двора от стены до стены.

Чешуя больше не была броней на теле человека — она стала самой сущностью твари.

Огромные, толщиной в ладонь обсидиановые щиты мгновенно залили его тело от загривка до кончика вырастающего мощного хвоста. Челюсти вытянулись вперед, превращаясь в бронированную пасть, усаженную тремя рядами кривых белых зубов величиной с кинжал. Глаза вспыхнули чистым магматическим пламенем — два огромных янтаря, горящих ненавистью дочеловеческой эры.

За три секунды на месте воина возник колосс.

Черный горный дракон Базальтового Предела.

Он возвышался над двором на добрых четыре сажени. Его исполинские лапы, увенчанные матово-черными когтями, дробили базальтовые плиты мостовой, как сухую глину. Из щелей между чешуйками на его мощной груди пробивалось багровое свечение, словно внутри него раздували гигантский кузнечный горн.

Капитан столичных гвардейцев застыл с поднятой шпагой. Его лицо под открытым забралом стало цвета мела; губы шевелились в беззвучной молитве.

— Назад... — наконец выдавил он, срываясь на визгливый фальцет. — Назад, идиоты! К воротам!

Никто не успел сделать и шага.

Дракон распахнул пасть.

Звук нарастающего гула в его груди напомнил рев лесного пожара, ворвавшегося в узкое ущелье. Секундой позже из пасти чудовища вырвался не просто огонь — это был сплошной, ревущий вал жидкого базальтового пламени.

Бело-желтый огненный смерч накрыл первые три шеренги нападающих разом.

Железо павез не защитило: дубовые доски мгновенно превратились в факелы, а полосовая сталь на них потекла раскаленными каплями. Доспехи на людях плавились за секунду, ввариваясь в мясо и кости. Крики сгорающих заживо солдат потонули в оглушительном треске лопающегося камня мостовой. Огонь пронесся по двору, выжигая кислород, превращая снежную слякоть в клубящийся перегретый пар.

Те, кто стоял дальше, бросились бежать к заваленному пролому, бросая алебарды и щиты.

Дракон сделал шаг вперед. Земля содрогнулась.

Его массивный, усаженный треугольными костяными шипами хвост описал широкую полукруговую дугу над самой землей.

УДАР.

Шесть тяжеловооруженных кирасиров были сметены этим движением, словно кегли. Тела в смятых латах с хрустом переломанных позвоночников отлетели на добрых десять шагов, врезавшись в основание надвратной башни.

Один из наемников, обезумев от ужаса, попытался ткнуть дракона длинной пикой в сочленение бедра. Кованый наконечник бессильно скользнул по чешуе, выбив сноп искр. Чудовище даже не опустило взгляда: передняя лапа зверя опустилась на солдата сверху, вдавив его в каменные плиты вместе с доспехами и оружием, оставив на мостовой лишь кровавое месиво.

Остатки штурмового отряда были сломлены окончательно.

Два десятка уцелевших наемников рухнули на колени прямо в горящую грязь, простирая пустые руки к небу, захлебываясь слезами и мольбами:

— Пощады! Сдаемся! Именем Создателя, пощадите!

— Бросайте железо! Мы сдаемся!

Дракон замер над полем бойни.

Его исполинская грудь ходила ходуном, поднимаясь и опускаясь с тяжелым, свистящим присвистом. Из щелей между сомкнутыми челюстями тонкими струйками сочился черный дым. Древняя кровь требовала продолжать резню, сорваться в долину и выжечь все живое до основания. Человеческое сознание Корвина тонуло в черном океане первобытного бешенства.

Но дракон медленно поднял голову.

Его пылающие янтарные глаза безошибочно нашли узкую стрельчатую бойницу на третьем ярусе донжона.

Там стояла Марта.

Она не пряталась. Ее лицо было бледным, щека испачкана кровью раненого сотника, темная шерсть платья покрыта копотью, но взгляд ее был ясен и тверд. Она смотрела прямо в глаза чудовищу, не опуская подбородка, удерживая ладонь на багровом знаке драконьего союза у себя на ключице.

Клеймо на ее коже пульсировало ровным, спасительным светом, посылая зверю волну ее тепла, ее сытости, ее нерушимой хозяйской воли.

— Корвин, — беззвучно шепнули ее губы сквозь холодный камень. — Вернись ко мне.

Пламя в глазах дракона дрогнуло.

Черная бездна безумия отступила перед этим светом. Зверь шумно выдохнул, обдав стену донжона волной горячего воздуха, от которого мгновенно высохли капли крови на камнях.

Он расправил исполинские кожистые крылья, взмахнул ими, подняв во дворе настоящую бурю из снега и золы, и легко, с пугающей для такой массы грацией взмыл в воздух.

Дракон сделал короткий круг над цитаделью и тяжело приземлился на центральную площадку широкого парапета восточной башни, прямо под галереей верхнего яруса.

Каменные зубцы ограждения затрещали под весом его когтей. Чудовище опустило массивную голову на передние лапы, тяжело хватая морозный воздух пастью. Битва забрала почти все его силы: трансформация в истинный облик выжигала внутренние резервы лорда с чудовищной скоростью. Из пасти дракона вырывались лишь бессильные клубы серого дыма, а чешуя на подбрюшье начала едва заметно тускнеть, теряя магматический жар.

Марта отпрянула от бойницы.

— Эльза! — скомандовала она, разворачиваясь к притихшим в трапезной женщинам. — Бери четверых оправившихся ратников из караулки. Спуститься во двор. Всех, кто бросил оружие — связать сыромятными ремнями и запереть в пустом зерновом складе. Оружие собрать, раненых врагов перевязать — они наши заложники для торга с короной. Мертвых стаскивать к леднику. За работу!

Она не стала дожидаться ответа.

Марта подобрала подол платья и почти бегом бросилась вверх по каменной винтовой лестнице, ведущей на верхнюю открытую галерею восточной башни — туда, где приземлился Корвин.

Она должна была быть рядом. Она знала, как страшен откат драконьей крови, когда зверь возвращается в человеческую плоть, оставляя тело беззащитным и немощным на долгие часы.

Ступени мелькали под ее ногами. Дыхание сбивалось, сердце колотило в ребра тяжелым купеческим молотом.

Марта выскочила на продуваемую всеми ветрами площадку верхней галереи.

Буран на мгновение стих. Над вершинами Черного Пика рваные тучи разошлись, открыв холодное, усыпанное колючими звездами небо и бледный серп луны.

Прямо перед ней, на парапете пятью ступенями ниже, лежала колоссальная черная туша дракона. Его бока вздымались с надсадным свистом; чешуйчатый хвост бессильно свешивался над бездной ущелья. Дракон не двигался, полностью отдавшись изнуряющему процессу обратного превращения.

Марта сделала шаг вперед, собираясь окликнуть мужа.

И замерла.

Из густой, непроглядной тени под навесом часового эркера, всего в десяти шагах от тяжело дышащего зверя, медленно выступила фигура.

Это был Джулиан Олфорд.

Виконт сбежал из карцера во время взрыва порохового погреба, когда перекрытия нижнего яруса дали трещину. На нем не было ни плаща, ни камзола — лишь разорванная, грязная шелковая сорочка, залитая его собственной кровью. Сломанное плечо аристократа было грубо, наспех притянуто к телу широким кожаным ремнем от солдатской портупеи. Лицо Джулиана превратилось в перекошенную маску безумия: разбитый нос распух, один глаз заплыл багровой гематомой, а в уцелевшем зрачке плескалась бешеная, предсмертная жажда мести.

В его руках было оружие.

Тяжелый крепостной самострел, украденный им из караульного арсенала башни. Ложе из мореного дуба покоилось на его здоровом левом предплечье, а взведенная стальная дуга была натянута до предела кованым воротом.

В желобе самострела лежал болт.

Но это был не простой арбалетный снаряд. Это была тяжелая, граненая стрела из зачарованного мертвого обсидиана, покрытая вытравленными рунами разрыва — одно из тех редких столичных орудий, которые изготавливались гильдией алхимиков специально для охоты на высших тварей. Наконечник болта мерцал тусклым, маслянистым фиолетовым светом, вбирая в себя остатки ночной тьмы.

Такое оружие не знало преград: оно было создано, чтобы раскалывать драконью чешую, как сухой лед, и выжигать плоть изнутри алхимическим ядом.

Джулиан медленно поднял самострел.

Его здоровый палец лег на кованый спуск.

Острие зачарованного болта намертво зафиксировалось на цели.

Оно смотрело прямо в уязвимое сочленение между шеей и ключицей тяжело дышащего дракона — туда, где пластины брони истончались при каждом вдохе, обнажая мягкую, пульсирующую плоть подбрюшья зверя.

До спуска курка оставалось одно движение пальца.

Свист ночного ветра в зубцах Восточной башни на миг захлебнулся, придавленный прерывистым хрипом зверя.

Огромная черная туша дракона вздымалась перед каменным эркером, как вывороченный взрывом пласт базальта. Каждое движение его исполинских боков давалось с трудом: чешуйчатые крылья бессильно волочились по наледи, перепонки обвисли, а из приоткрытой пасти вместо огня вываливались лишь хлопья серого чада. Обратное превращение ломало кости Корвина изнутри, оставляя зверя беззащитным.

В десяти шагах от него стоял Джулиан Олфорд.

Палец виконта, сизый от холода и судороги, уже вдавил бронзовый спуск осадного самострела до середины хода. Стальная дуга, натянутая воротом на четыре щелчка, мелко дрожала. Черный граненый болт из мертвого обсидиана, вымоченный в алхимической сурьме, мерцал в тусклом свете луны ядовитым, лиловым блеском. Острие смотрело точно в просвет между чешуйками на шее дракона.

Олфорд не слышал шагов. В ушах аристократа колотила кровь, разбитый нос хлюпал сукровицей, а уцелевший глаз был налит мутной, ядовитой слепотой загнанного хорька.

Марта не стала окликать его. Она не бросила вызова и не потратила секунды на колебания. На войне, как на пожаре суконного склада, промедление стоило жизни.

У входа на галерею, в трех шагах за спиной виконта, стояла чугунная караульная жаровня. Круглая чаша в пуд весом покоилась на трех кованых кривых ножках. Внутри нее, насыпанные с верхом, пылали добела березовые угли и прессованный горный торф, оставленные караульными для обогрева рук в ночной дозор. От жаровни поднимался сухой, удушливый зной, плавивший ледяную корку на каменных плитах вокруг.

Марта шагнула вперед. Подол ее темно-зеленого платья бесшумно мазнул по камням.

Она перехватила толстые железные ручки жаровни обеими ладонями. Раскаленный металл мгновенно пробил холод воздуха, обжег кожу через плотную ткань рукавов, но Марта даже не скрипнула зубами. Она уперлась крепкими ногами в шершавый базальт, подала бедра вперед и рывком подняла тридцать фунтов раскаленного чугуна на уровень плеч.

Два быстрых, тяжелых шага.

Олфорд уловил движение лишь за долю мгновения до удара: ветер бросил ему в затылок сноп горячего печного воздуха. Виконт начал поворачивать голову, его палец судорожно дернулся на спусковой скобе самострела.

Марта не стала целиться. Она вложила в движение всю силу широких купеческих плеч, привыкших ворочать мешки с зерном и весла квашни, всю ярость за отцовский разоренный дом, за позор в либерштадтском салоне и за каждую каплю крови, пролитую на этих камнях.

Она с размаху опрокинула пылающую чашу прямо на голову и плечи виконта.

ШИПЕНИЕ.

Густой веер раскаленных добела березовых углей и тлеющей торфяной трухи обрушился на Джулиана плотной, сокрушительной лавиной.

Огонь мгновенно впился в его растрепанные волосы, прожег тонкую шелковую сорочку, облепил лицо, веки, шею и обнаженное сломанное плечо. Запах паленой человеческой плоти, вспыхнувшего жира и паленой шерсти разорвал морозный воздух едкой гарью.

Олфорд издал не человеческий крик — дикий, захлебывающийся вой раненого скота.

Палец его рефлекторно дожал спуск.

Тетива самострела ударила с сухим, щелкающим визгом. Тяжелый обсидиановый болт сорвался с ложа, но ствол повело вверх: зачарованная стрела прочертила в ночном небе короткую лиловую дугу, чиркнула по зубцу парапета, выбив сноп искр, и ушла в пустоту ущелья, растворившись в низких снеговых тучах.

Самострел с грохотом выпал из рук виконта.

Джулиан метался по площадке, сдирая с лица горящие угли вместе с кусками кожи. Он ослеп в первую же секунду: раскаленный торф выжег глазницы дочерна. Аристократ выл, хрипел, захлебываясь собственным воплем, его пальцы царапали обугленные щеки.

Он сделал три слепых, панических шага назад.

Сапог из мягкой шагреневой кожи скользнул по мокрому, осклизлому от тающего льда краю парапета. Джулиан покачнулся. Его здоровое колено подогнулось, он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, но пальцы нащупали лишь ледяной ветер.

Тело виконта переломилось через низкую каменную ограду.

Крик его, тонкий, дребезжащий и полный животного, невыносимого ужаса, падал в бездну Черного Ущелья три долгие, бесконечные секунды, пока окончательно не захлебнулся в свисте ветра над километровым обрывом.

Тишина рухнула на башню, тяжелая и глухая.

Марта опустила пустую чугунную жаровню на плиты. Металл ударился о базальт с коротким, веским стуком. Ладони ее саднило от ожогов, дыхание вырывалось из груди плотными клубами пара, подол платья был испачкан серой гарью и золой. Она подошла к краю парапета, бросила один холодный, короткий взгляд в чернеющий провал пропасти и повернулась к лежащему зверю.